Уксус, или Как я к чужой свадьбе талию искала

Худеть я решила в феврале. Причина была уважительная: племянница Лелечка выходила замуж, а мне решительно нечего было надеть.

То есть надеть-то было. Висело в шкафу лиловое муаровое — то самое, венчальное, в котором я двадцать пять лет назад шла под руку с покойным Аркадием Ильичом. Платье прекрасное. Платье вечное. Одна беда: застегивалось оно теперь ровно до третьего крючка, а дальше — дальше начиналась я, и меня было решительно некуда девать.

Клавдия Петровна, соседка, оглядела меня сбоку, потом спереди, потом опять сбоку — будто прикидывала, войду ли я в трамвай, — и вздохнула так, словно уже хоронила.

— Тут, — говорит, — Аннушка, средство одно. Уксус.

— Как уксус?

— А так. По ложечке натощак. Все графини так сохли. Оно кислоту нагоняет, а от кислоты, милая, жиру таять положено. Наука.

Наука так наука. Купила я уксусу на гривенник, целый пузырек, и стала пить. По ложечке. Натощак.

Гадость.

Гадость такая, что описать не берусь: будто проглотила осу, а оса внутри еще и обиделась. Пью и морщусь, а сама думаю — терплю ведь для красоты, значит, законно. Клавдия Петровна учила, что вместе с уксусом надо есть яблоки и лимоны, а все прочее — от лукавого. Хлеб — от лукавого. Каша — от лукавого. Пирог с визигой, который я так люблю, — так тот и вовсе от самого главного беса.

Повязала я на талию суровую нитку. Для контроля. Чтоб, значит, каждое утро проверять, много ли ушло.

Первое утро нитка сидела в самый раз. Я, конечно, воздуху в себя набрала побольше — для верности — и нитка даже слегка обвисла. Ушло! За одну ночь ушло! Я так обрадовалась, что чуть не съела пирог обратно.

А дальше пошла обида.

Второе утро — та же нитка. Третье — та же. Пятое — я уж и дышать перестала, и живот втянула до самого, можно сказать, позвоночника, а нитка сидит как влитая и в ус не дует. Стою я перед зеркалом, синяя от натуги, и жду от нее справедливости. А ей все равно. Нитке. Ниткам вообще нет до нас никакого дела, я это тогда впервые поняла.

Между тем в квартире у нас завелся студент. Жилец. Комнату у меня снимал за девять рублей и звался Митенькой — тощий, длинный, вечно голодный, как весь его учащийся возраст.

И вот тут вышла у меня главная беда.

Яблоками своими да лимонами я насытиться не могла, а руки-то помнят: готовили они сорок лет и без дела скучали. И стала я, представьте, стряпать. Себе — нельзя, а стряпать хочется. Напеку пышек — Митеньке. Наварю щей с гусиными потрохами — Митеньке. Сижу над этим гусем, глотаю уксус и слюну одновременно, а Митенька уплетает и меня же нахваливает:

— Анна Сергеевна, да вы гений! Да вас на выставку!

К марту Митенька округлился. Щеки завел. Пиджачок на нем перестал сходиться, и он, глупенький, ходил довольный, думал — мужает. А это не он мужал. Это мой гусь на нем осел, весь, до последнего перышка. Куда мне не полагалось — туда к Митеньке и переехало.

А я? А я осталась при своих. При третьем крючке.

Лицо, правда, изменилось. От уксуса-то. Стало у меня лицо кислое, поджатое, будто я все время что-то про соседей знаю, да сказать стесняюсь. Клавдия Петровна одобрила:

— Похудела, — говорит, — в лице. Интересная стала.

В лице. В лице у меня и раньше запасов не водилось. Худеть мне надо было не в лице.

Настал день свадьбы. Достаю я платье, молюсь на него, как на икону, тяну крючки — раз, два, три… и стоп. Все тот же третий крючок, все та же непреклонная я. Месяц уксуса. Месяц пышек мимо рта. И — ничего. Ровным счетом ни вершка.

Села я на сундук и заплакала. Тихо, чтоб Митеньку не будить.

А потом вытерла глаза и пошла к портнихе Розалии Марковне, что через двор.

Розалия Марковна платье повертела, пощупала шов, губами почмокала и говорит буднично, как о погоде:

— Тут делов на рупь. Вставлю клинышек сбоку, распущу в талии на два вершка — и носите на здоровье, кому какое дело.

За час она распустила то, что я месяц пыталась согнать уксусом. За рубль. Клинышек в тон, снаружи и не видать.

На свадьбе было чудно. Лелечка сияла, гусь удался (не мой, ресторанный, но тоже ничего), а ко мне подплыла худенькая дама в бисере, та самая, что всю жизнь ест один воздух и оттого зла, и говорит сладко:

— Анна Сергеевна! Да как вы посвежели! Да как вы, душенька, похудели-то! Открой секрет!

Я поглядела на нее поверх кислого своего лица. Помолчала. И, застегнутая до самого горла в собственную ложь ценою в рубль, ответила чистую правду:

— Уксус, голубушка. По ложечке натощак. Все графини так сохли.

Она ушла окрыленная. Клавдия Петровна за уксусом на другой день бегала. А я стояла у стола, ела наконец пирог — свой, законный, кровный — и думала одно: экая же я дура. Месяц травилась, Митеньку раскормила, лицо себе испортила навек — а всего-то и надо было отнести платье через двор.

Впрочем, лицо и правда сделалось интереснее.

Кислое.