Тысяча рублей, или Как я по чужой облигации в богачи вышел

Вот говорят: деньги — тлен. Дескать, не в них счастье, а в трудовом энтузиазме да в чистой совести. А я вам так скажу, братцы мои: тлен-то оно тлен, а как привалит тебе этого тлена целая тыща рублей разом — так и совесть запоет, и энтузиазм проснется, и жизнь, извиняюсь, всеми красками заиграет.

Только со мной вышло наоборот. Мне тот тлен на два дня привалил, а после уплыл. Да с процентами. Прихватил с собой три рубля наличными и все мое, можно сказать, доброе имя.

А началось с газеты.

Была у меня облигация. Государственного займа, на десять рублей. Не то чтоб я ее покупал по большой охоте — на службе подписку объявили, ну я и подписался, чтоб не выделяться. Лежала она у меня за зеркалом, между квитанцией за примус и открыткой от свояка. Год лежала. Пылилась.

И вот в субботу разворачиваю я газету — а там таблица. Тираж выигрышей. Длинная такая, мелкая, глаза сломаешь. Я сперва так, для порядку глянул. А потом вижу — стоп. Номер-то мой. Сорок семь тысяч восемьсот двадцать три. Я его наизусть помню, потому что первые цифры — как год рождения покойной тещи, а последние — как номер нашей квартиры, ежели наоборот прочитать.

Гляжу — а против номера сумма. Тысяча рублей.

Братцы мои. Тысяча.

У меня в груди что-то дернулось, будто карась на леске. Я сел. Потом встал. Потом опять сел. Пошел к зеркалу, достал облигацию, сверил — все точно, цифра в цифру. Пляшут они, проклятые, перед глазами, а сходятся.

Ну тут во мне человек и проснулся. Другой человек, я вам доложу. Богатый.

Вышел я на кухню — а там уж полквартиры толчется, у кого щи, у кого белье в баке кипит. Стою я в дверях и молчу. Значительно так молчу. С весом.

— Чего это ты, Пал Николаич, — говорит соседка Дарья Фоминишна, — светишься, как самовар начищенный?

— А то, — отвечаю, — что некоторые тут щи варят, а некоторые, может, тысячу рублей выиграли. По облигации. По государственной.

Что тут началось, братцы. Дарья Фоминишна ложку уронила. Птицын из шестой, что за стенкой живет, — тот аж примус свой прикрутил, чтоб, значит, лучше слыхать. Народ обступил меня кругом, и каждый норовит облигацию пощупать, будто она от щупанья толще станет.

— Обмывать надо, — говорит Птицын решительно. — Такое дело всухую грех.

А я что. Я человек широкий. Тем более при тыще-то. Послал я Птицына за селедкой и за прочим, а поскольку наличных у меня было три рубля с копейками, то остальное Птицын взял из своих. В долг. До понедельника. «В понедельник, — говорю, — сберкасса откроется, я тыщу получу и тебе все до копейки, да еще сверху за беспокойство».

Птицын аж прослезился от моей широты.

Сидели до полночи. Пел я. Птицын подпевал. Дарья Фоминишна плясала. Я всем обещал: кому калоши новые, кому патефон, кому просто денег взаймы без отдачи. Хорошо сидели. Богато.

Воскресенье я проходил именинником. По коридору не хожу — плыву. С каждым здороваюсь за руку. Мальчишке соседскому дал двугривенный на леденцы — от щедрот. Мысленно я уж и диван новый купил, и жене плюшевый жакет, и себе часы с цепочкой, чтоб через живот.

А в понедельник пошел в сберкассу.

Иду и облигацию в кулаке жму, будто она улететь норовит. Очередь, конечно. Я и в очереди стою по-особенному — враз­валочку, свысока. Дескать, стойте, граждане, за своими копейками, а я вот за тыщей.

Подхожу к окошечку. Подаю облигацию кассирше — барышня такая, в нарукавниках, строгая. Она берет, смотрит в свою таблицу. Потом на облигацию. Потом опять в таблицу.

— Номер, — говорит, — ваш.

— Мой! — говорю. — Тыща!

— А серия, — говорит, — не ваша.

Я говорю:

— Как это не моя, когда номер сходится, я его наизусть, как тещу?

— А так, — отвечает и пальцем в таблицу тычет. — У вас серия ноль-восемь тысяч четыреста двенадцать. А выиграла серия ноль-девять тысяч четыреста двенадцать. Номер один, а серии разные. Это, гражданин, совсем другой человек выиграл. Другой билет, другая тыща, другая, может, и квартира.

Стою я у окошечка. Молчу. Только уже без весу молчу — так, пусто.

— И что ж мне? — спрашиваю шепотом.

— А вам, — говорит кассирша и в таблицу заглядывает еще разок, — вам по вашей серии причитается… вот. Есть выигрыш. Десять рублей.

Десять. Ровно столько, сколько я за нее год назад и отдал.

Вышел я из сберкассы на своих десяти рублях. Тыщи как не бывало. Была она моя ровно два дня — да и то по чужому, извиняюсь, адресу. Где-то в Ростове, поди, сидит теперь тот счастливчик с серией ноль-девять и знать не знает, что я тут за него двое суток по коридору плавал и калоши раздавал.

А дома меня уж Птицын ждет. С понедельником поздравить. И с должком.

Отдал я ему три рубля наличными, а на остальные восемь — на те, что за селедку да за широту, — переписал ему свою облигацию. Ту самую. Ноль-восемь. С номером, как у тещи.

— Держи, — говорю. — Может, тебе в следующий тираж повезет. Только ты, Птицын, серию проверь. Серию, братец, а не номер. Серия — она в этом деле главней родной матери.

Взял он облигацию, посмотрел на нее грустно и убрал за свое зеркало. Пылиться.

Вот и вся, братцы мои, моя тыща. Богат я был ровно с субботы до понедельника. И скажу вам честно: хоть и по чужой серии, а все ж таки приятно. Только плюшевый жакет жене я так и не купил.

Зато селедка была хорошая. Свежая. Это уж чего было, того было.