Тыква председателя Зябликова

Центнер — это вам не кабачок.

Именно столько весила тыква председателя Зябликова. Ровно центнер, взвешивали при свидетелях на весах из сельпо, еще советских, с гирьками. Три года Аркадий Львович ее холил: укрывал на ночь, подкладывал под бок дощечку, чтоб не подгнивала, разговаривал с ней, честное слово, я сама слышала. И вот накануне Дня урожая — а урожай у нас в «Ромашке-2» дело святое, с выставкой, с грамотами, с бочковым квасом от Клавдии, — тыква исчезла.

Просто взяла и исчезла. Как будто выкатилась.

Меня зовут Тамара Игнатьевна, тридцать один год главбухом на автобазе, теперь пенсионерка и, по несчастью, казначей нашего товарищества. То есть человек, к которому идут со всем: и с квитанциями, и с обидами, и — как выяснилось — с пропавшими тыквами. Хотя я, между прочим, в то утро собиралась всего лишь выпить чаю с вафлями. Судьба, впрочем, вафель не любит.

Прибежал Зябликов. Красный, в майке-алкоголичке, тапки на босу ногу — а мужику под семьдесят, между прочим, солидный человек, бывший главный инженер.

— Тамара! Украли! Гордость украли!

Гордость лежала на грядке еще вчера в семь вечера. Утром — лунка. Аккуратная такая ямка, примятая трава, и все. Как будто тыкву не своровали, а вежливо попросили удалиться.

Пошла смотреть. А что делать — казначей я или где.

Первое, что бросилось. Калитка. У Аркадия Львовича на калитке амбарный замок с секретом, он им хвастался полгода. Замок висел целехонький. Забор — глухой, два метра, поверху еще колючка от прежних хозяев. Как через такой перекатить центнер? Через калитку — надо ключ. А ключ, божился Зябликов, только у него да у зятя.

Второе. Плеть.

Тыкву не выдрали с корнем, как сделал бы любой нормальный вор в спешке. Плеть срезали. Аккуратно, наискосок, одним движением — секатором. Я в огородах не бог весть кто, но срез от рывка от среза секатором отличу. Так режет человек, который жалеет растение. Странная нежность для похитителя, вы не находите?

Третье я заметила не сразу, а споткнувшись.

От лунки к дальнему углу участка шла колея. Тачка. Одноколесная, наша, садовая. И вот тут я, как бухгалтер, скажу: колея была неглубокая. Пустая тачка так продавливает землю, груженая — совсем иначе, в разы. А центнер — это, простите, центнер. Возили тут что-то легкое. Или ничего не возили.

Но колея-то вела прямиком к дырке в заборе на границе с участком Виталика.

Виталик — это отдельная песня. Сосед Зябликова, рыбак, вечно в резиновом комбинезоне, пахнет опарышем и обидой. Тоже растит тыквы. Каждый год второе место, каждый год скандал: «жюри куплено», «Зябликов подкладывает камни». Мотив? Да у него на лбу мотив написан.

Пошла к Виталику. И вот тут началось смешное.

У Виталика во дворе — гуси. Шесть штук, злее собак. Меня они невзлюбили с первого взгляда — видимо, за портфель. Я от них — на бочку, с бочки — на поленницу, с поленницы, не удержавшись, головой вперед в парник с огурцами. Виталик выскочил на грохот и застал казначея товарищества в позе, которую я предпочту не описывать. Огурцы, между прочим, были еще зеленые. Жалко.

— Тыкву не брал, — сказал Виталик, отряхивая меня. — На рыбалке был с трех ночи, весь пруд подтвердит.

Весь пруд — это Семеныч и комары. Алиби так себе. Но тачка его стояла у сарая — сухая, паутина на колесе. Ею неделю не пользовались. А колея-то свежая, вчерашняя.

Кто-то очень хотел, чтоб я побежала именно к Виталику. И я, дура, побежала.

Последующие двое суток я расследовала. То есть пила чай у подозреваемых и слушала.

Клавдия Петровна, квасная королева, главная сплетница «Ромашки», выдала мне за один самовар больше, чем МУР за год. Что зять Зябликова, Геночка, весь в долгах — взял микрозайм на «Газель». Что сам Аркадий Львович последний месяц ходил сам не свой, «чернее тучи, Тамарочка, я-то вижу». Что блогерша Алина из шестнадцатого участка снимала тыкву «для контента» и грозилась «сделать миллион просмотров».

Алина, к слову, оказалась милой девочкой с кольцом в носу и телефоном вместо лица.

— Тыкву? Да я ее сто раз снимала, вот, гляньте.

И показала видео. Позавчерашнее. И вот тут у меня под ребрами что-то холодное шевельнулось — не от испуга, от азарта.

На тыкве, на том боку, что к забору, было пятно. Бурое, размягшее, с кулак. Гниль. Та самая, от которой дощечку подкладывают. Тыква-чемпион гнила. И гнила не первый день.

Вечером я залезла в свою бухгалтерию. Не в детективную — в настоящую, в тетрадь расходов товарищества, куда я по копеечке все заношу. И нашла.

За последние три недели Аркадий Львович трижды скидывался мне на «общий фунгицид для товарищества». Странно — фунгицид у нас закупают весной, а не в сентябре. И трижды — один Зябликов, остальные ни сном ни духом. Мужик втихую заливал свою гордость лекарствами. Спасал. И не спас.

Оставалась мелочь. Куда делся центнер.

В ночь я пошла к пруду. Не спрашивайте зачем — казначейская интуиция. Колея от тачки, если продлить ее мысленно за забор Виталика, дальше через овражек упиралась именно туда. И мокрый след я на ней видела, и ряску — откуда на огороде ряска?

Пруд у нас мелкий, у берега по пояс. Я посветила фонариком. И в воде, у самых мостков, под ряской круглилось что-то большое и темное.

Тыква. Утопленная гордость. С бурым, расползшимся боком.

Тут-то меня и застукал сам Зябликов — вышел на свет фонарика, в том же халате, только глаза виноватые, как у школьника.

— Ну что, Тамара. Догадалась.

Догадалась.

Никакого вора не было. Тыква сгнила изнутри — то самое пятно, что снимала Алина, было верхушкой айсберга. К утру выставки чемпион превратился бы в вонючую кашу на глазах у всего товарищества, у Виталика с его вечным вторым местом, у жюри. Позор. И Аркадий Львович не выдержал.

Ночью он сам срезал плеть — бережно, секатором, потому что даже гнилую жалел. Сам прокатил на тачке (пустой, для отвода глаз, а тыкву докатил руками, надрываясь) фальшивую колею к дырке Виталика — чтоб подозрение упало на соседа. А тыкву спустил в овраг и в пруд. Утопил улику собственного огородного краха.

— Понимаешь, — бубнил он, — три года же. Люди верили. Я верил.

— Аркадий Львович, — говорю, — вы ж инженер. Вы фальшивую колею сделали, замок не тронули и на своего же зятя с ключами тень навели. Это ж явка с повинной, крупными буквами. Вор бы забор ломал, а не секатором нежничал.

Он только рукой махнул.

На Дне урожая первое место взял Виталик. Тыква у него была так себе, кривоватая, но честная — не гнилая. Он от счастья всех обнял, даже гусей. Зябликову я вынесла отдельную грамоту, своей рукой написала: «За выдающийся вклад в интригу товарищества». Он смеялся. Сквозь слезы, но смеялся.

А гниль, между прочим, от переизбытка того самого фунгицида, которым он ее пичкал. Залечил насмерть. Бывает и с людьми так, я замечала.

Чай в тот вечер я все-таки выпила. Остывший, с вафлями. Заслужила.