Trigger warnings в литературе: расследование — забота о читателе или цензура с человеческим лицом?

В 1873 году некий Энтони Комсток, инспектор нью-йоркской полиции нравов, продавил через конгресс США закон о «непристойных материалах». По этому закону из почты изымали книги о контрацепции, медицинские трактаты, романы с намёком на секс. Комсток лично сжёг, по собственным подсчётам, около пятнадцати тонн литературы. Тонн. Не книг — тонн.

Прошло сто пятьдесят лет. В 2014 году студенческий совет Университета Калифорнии в Санта-Барбаре принял резолюцию: преподавателей обязали ставить предупреждения на курсах, где встречаются темы насилия, суицида, расизма. В том же году студенты Колумбийского университета написали открытое письмо — они требовали предупреждений перед чтением «Метаморфоз» Овидия. Там сцены изнасилования. Античный текст, между прочим, две тысячи лет как написан.

Вот и вопрос. Комсток и студентка Колумбийского — по разные стороны баррикад или по одну?

Забота, скажете вы. Это же просто забота о читателе, у которого может быть травма. И тут я соглашусь — отчасти. Человеку, пережившему насилие, действительно тяжело наткнуться на сцену насилия без подготовки. Это не выдумка активистов, это подтверждённая психологическая реальность. Так в чём подвох?

Подвох в том, что список «опасных» тем растёт быстрее, чем список литературы, которую вообще можно читать без риска кого-то задеть.

Возьмём Марка Твена. «Приключения Гекльберри Финна» — книгу, которую Хемингуэй называл истоком всей американской прозы, — переиздали в 2011 году без слова на букву N. Издательство NewSouth Books заменило его на «раб» по всему тексту. Двести девятнадцать раз. Аргумент был ровно тот же, что и у Комстока: защитить читателя от боли. Только вот беда — Твен вложил это слово в уста персонажей нарочно, чтобы показать чудовищность рабовладельческого общества. Вычеркнув слово, вы вычеркнули смысл романа. Заодно и урок истории.

Набоков со своей «Лолитой» вообще прошёл путь, который сегодняшним активистам и не снился. Четыре американских издательства отказали автору — не из цензурных соображений государства, а просто побоялись публиковать роман от лица растлителя. Книга вышла в Париже, в издательстве, которое до этого специализировалось на порнографии. Понадобилось три года и британский скандал, чтобы «Лолита» добралась до Америки. Сегодня её преподают в университетах — с предупреждением на первой странице силлабуса. Круг замкнулся: книга, которую боялись печатать, теперь боятся читать без инструктажа.

А вот вам моя любимая ирония десятилетия. «451 градус по Фаренгейту» Рэя Брэдбери — роман о цензуре, о сожжении книг, о мире, где людям запрещено читать что-либо тревожащее. Так вот, этот самый роман периодически попадает в списки книг, требующих предупреждения. Из-за сцен насилия. Брэдбери, будь он жив, наверное, рассмеялся бы. Или заплакал. Тут пятьдесят на пятьдесят.

Неил Гейман в своё время сформулировал позицию довольно жёстко: защищать нужно свободу именно неприятной речи, потому что приятную защищать не надо — её и так никто не трогает. Цензура ведь никогда не начинается с явного зла. Она начинается с малого, разумного, обоснованного исключения. «Давайте просто уберём одно слово». «Давайте просто предупредим об одной теме». А потом список этих «просто» занимает три страницы силлабуса, и преподаватель думает не о том, как объяснить студентам «Преступление и наказание», а о том, не подаст ли кто-то жалобу за сцену убийства старухи-процентщицы.

Кстати о Достоевском. Если следовать логике максимальной осторожности, у него триггер на триггере: убийство топором, суицид Ставрогина, растление ребёнка в «Бесах», сцены унижения из «Идиота». Всю русскую классику придётся снабжать инструкцией по технике безопасности толщиной с саму книгу.

Есть ли золотая середина? Пожалуй, да. Предупредить читателя о содержании — не преступление, это вообще-то элементарная информация, как возрастной рейтинг на фильме. Никто не в ярости от надписи «16+» перед боевиком. Проблема начинается там, где предупреждение превращается в право требовать замены текста, изъятия книги из программы, увольнения преподавателя, который посмел задать этот текст студентам.

Толстой не убирал войну из «Войны и мира», потому что война неприятна. Достоевский не смягчал Раскольникова, чтобы кого-то не расстроить. Литература по определению работает с болью — иначе это не литература, а методичка по хорошему настроению. Забота о читателе прекрасна ровно до той точки, где она превращается в решение за читателя, что ему думать и что чувствовать.

Может, вопрос вообще не в предупреждениях. Вопрос в том, кому мы делегируем право решать, что причиняет боль, а что нет. Комстоку это право дали законом. Сегодня его пытаются взять явочным порядком — петицией, резолюцией студсовета, коллективным письмом. Форма изменилась. Суть — вычеркнуть неудобное — осталась ровно та же самая.

Читайте тяжёлые книги. Спотыкайтесь о них. Именно там, где больно, обычно и находится смысл, ради которого их вообще стоило писать.