Тридцать первый год: последний костер Робинзона Крузо

Старость подобралась ко мне так же, как некогда подбирались дикари к моему острову: тихо, из-за деревьев, и уже стояла над самой головой, когда я ее заметил.

Мне минуло шестьдесят восемь лет. Руки, что валили лес и мостили частокол, дрожали теперь над чашкой. Но по ночам, стоило смежить веки, я снова слышал прибой — тот самый, глухой и вечный, — и просыпался с соленым вкусом на губах, будто и не покидал никогда моего одинокого королевства.

Я поселился в небольшом имении близ Бедфорда. У меня был сад, была прислуга, был достаток, добытый честной торговлей и бразильскими плантациями. Словом, все то, о чем я, юношею, грезил, глядя из отцовского окна на скучную улицу. И вот что удивительно, читатель: имея все это, я нередко ловил себя на том, что тоскую по глиняному горшку, который вылепил собственными руками — криво, косо, но сам, от начала и до конца.

Человек — престранное животное. Дай ему пустыню — он взалкает города. Дай город — он затоскует по пустыне.

Пятница умер за два года до того. Не на моем острове — в Англии, от простой лихорадки, которая свалила бы дикаря куда вернее, чем все копья его соплеменников. Я похоронил его как брата. Долго сидел потом у свежего холмика и думал о том, что вот, привез я его из теплого края в наш сырой туман, научил молиться моему Богу и носить башмаки, — а на что? Чтобы он умер в чужой земле, кашляя и не узнавая меня. И я не мог понять, благое ли дело я совершил или же великий грех. Сдается мне, что об этом мы узнаем не прежде, чем сами предстанем перед Судиею.

Осенью того года пришло письмо.

Писал племянник — тот самый капитан, что когда-то доставил меня к моему острову вторично. Он извещал, что снаряжает судно в Ост-Индию и что, буде я пожелаю, есть каюта. Писал он это, я уверен, из одной учтивости, никак не чая, что старик и вправду двинется в путь.

Я читал это письмо трижды.

Потом встал. Подошел к окну. За окном моросил английский дождик — мелкий, безрадостный, будто небо просеивало сквозь сито застарелую скуку. И вдруг, глядя на эту серую морось, я с необычайной ясностью, какая посещает нас лишь на пороге великих решений, увидел иное: белый песок, крутую зелень пальм, и попугая моего, Попку, кричащего дурным голосом: «Робин Крузо, бедный Робин Крузо, где ты был?»

Где я был.

Тридцать пять лет минуло с того часа, как я сошел с острова. Целая человеческая жизнь. А остров стоял, надо думать, все там же — с моей пещерой, с моим частоколом, наверняка обвалившимся, с одичалыми потомками моих коз, которые расплодились по холмам и знать не знали, что был некогда у них король, единолично владевший всею землею, какую видел глаз.

Я призвал слугу и велел укладывать сундук.

— В такую-то пору, сударь? — ужаснулся он. — Да в ваши-то лета? Помилуйте, море вас доконает!

— Море, — отвечал я ему, и сам подивился твердости своего голоса, — было мне домом, когда ты, любезный, еще под стол пешком не хаживал. И ежели Провидению угодно прибрать меня — то пусть уж лучше на палубе, под парусом, нежели здесь, среди перин, где я всякий вечер помираю понемногу от скуки и не могу домереть.

Он умолк. Он полагал меня выжившим из ума. Быть может, он был и прав.

В ночь перед отъездом я не сомкнул глаз. Я сидел у камина, ворошил угли той самой саблей, что некогда рубила головы людоедам, — теперь она служила мне кочергою, и в этом была своя горькая справедливость. Огонь трещал и рассыпался золотыми искрами, и в его свете мне мерещились лица: отец, которого я ослушался; товарищи, поглощенные волнами; смуглое, преданное лицо Пятницы.

Я прожил долгую жизнь. Я был рабом у мавра и владыкою острова, купцом и плотником, охотником и портным, гончаром и — не убоюсь этого слова — проповедником для единственного своего прихожанина. Я схоронил всех, кого любил. Я нажил богатство и убедился, что оно греет хуже, нежели костер, разложенный собственными руками из плавника.

И вот теперь, на склоне дней, я снова собирался в путь — не за золотом, не за славой, не за землею. А единственно затем, чтобы еще раз, покуда есть силы, увидеть тот берег, где я был всего несчастнее и всего живее.

Под утро огонь прогорел. Я поднялся, разминая старые кости, и вышел на крыльцо. Дождь перестал. На востоке, над мокрыми полями Бедфорда, вставала бледная, водянистая заря — но мне, старому дураку, она казалась предвестницей тропического рассвета, и сердце мое стучало ровно, покойно, как у человека, который наконец-то возвращается домой.

А что до того, добрался ли я до острова и что нашел на нем, — о том, коли будет на то Господня воля и достанет мне дней, я поведаю в другой раз.