Тридцать два

Карантин объявили в среду. Или в четверг — Марина путала дни, потому что спала урывками, а будильник на телефоне она отключила ещё на прошлой неделе, когда он разбудил её в четыре утра и она увидела из окна первую.

Собака сидела под фонарём, прямо на бордюре, ровно, как на выставке. Голову держала чуть набок. И улыбалась.

Не оскал — нет. Именно улыбка. Губы разъехались, обнажив дёсны и зубы — все, до последнего, — и морда сложилась в выражение, от которого Марине захотелось задёрнуть шторы и больше никогда к окну не подходить.

Она задёрнула.

Утром собаки не было. Зато в новостях — H2N2, мутация, вспышка среди бродячих. Штамм назвали «весёлым», потому что у журналистов чувство юмора работает даже тогда, когда работать не должно. Спазм лицевой мускулатуры. Безопасно для человека. Контакт не рекомендован, но паниковать не стоит.

Марина и не паниковала.

Она просто перестала выходить из квартиры.

***

Сосед Лёня из сто четвёртой — грузный, лысый, пахнущий дешёвым табаком и дорогим одеколоном одновременно (как он этого добивался — загадка) — постучал на второй день. Нет, на третий. На второй он просто орал в подъезде.

«Они сидят! Штук пять! Прямо у подъезда!»

Марина подошла к двери, но открывать не стала. Через глазок увидела Лёнин глаз — налитый, красный, слишком близко.

— Ты видела? — спросил он.

— Нет.

— Врёшь.

Она не врала. Она видела только одну. Но Лёне это объяснять не хотелось — ему вообще что-либо объяснять не хотелось, он из тех мужиков, которые слушают первые полтора слова, а потом говорят сами.

— Звонил ветеринару. Аркадьичу, из районной. Говорит — спазм. Вирус мутировал. Не опасны.

Пауза.

— Но ты бы видела, как они сидят, Мариш. Ровненько. Рядком. И лыбятся. Все тридцать два.

У собак, вообще-то, сорок два зуба. Марина это знала, потому что когда-то держала овчарку. Но она промолчала, потому что тридцать два звучало страшнее — по-человечески.

Лёня ушёл. Через стену было слышно, как он включил телевизор на полную громкость, и из динамиков полилось что-то про курс доллара, а потом — про карантинные зоны.

***

На четвёртый день Марина всё-таки посмотрела в окно.

Семь.

Семь собак сидели полукругом у входа в подъезд. Разных пород — нет, не пород, какие породы у дворняг, — разных размеров и мастей. Одна рыжая, крупная, с рваным ухом. Две поменьше, чёрные, похожие друг на друга, как близнецы. Ещё одна — седая, старая, с провисшим животом. Остальные — обычные, никакие, из тех, что видишь у помоек и тут же забываешь.

Все сидели.

Все улыбались.

Марина заметила деталь, от которой во рту стало кисло: они не моргали. Ни одна. Глаза — открытые, неподвижные, стеклянные, как у плюшевых игрушек. И эти раздвинутые губы, эти зубы, жёлтые, мокрые...

Она отошла от окна.

В наушниках (она носила их постоянно, чтобы заглушить тишину) играла IC3PEAK — «Сказка». Настя пела про то, как всё хорошо, и голос её звенел, как треснувшее стекло, и Марина подумала, что это идеальный саундтрек. Для всего этого. Для собак. Для карантина. Для города, который делает вид, что ничего не происходит.

***

Аркадьича нашли на пятый день.

Лёня рассказал — опять через дверь, опять глаз в глазке. Голос у него был другой. Тише. Суше.

— Во дворе клиники. Сидел на лавке. Мёртвый. Вокруг — семь штук. Сидели и улыбались. Менты приехали — собаки ушли. Спокойно, не торопясь. Как люди из кафе, ну... доели и пошли.

— Отчего умер?

— А хрен знает. Говорят — сердце. Говорят — не тронули его.

Пауза длилась долго. Марина слышала, как Лёня дышит — часто, с присвистом.

— Мариш.

— Что.

— Я вчера ночью... я не мог уснуть, вышел покурить на балкон. Они были внизу. Все семь. Смотрели вверх. На мой этаж.

Марина закрыла глаза.

— Они не могли на тебя смотреть, Лёнь. Ты на четвёртом.

— Они задрали головы. Все. Одновременно. И сидели так. С этими своими... улыбками.

Он замолчал. Потом добавил, совсем тихо:

— Я позвонил в МЧС. Они сказали — «спазм, не опасно». Те же слова. Слово в слово. Как записанные.

***

Ночь.

Марина лежала на диване, закутавшись в плед, и слушала «Сказку» по кругу — третий час подряд, наверное; счётчик на экране показывал что-то невменяемое, но ей было плевать, потому что пока играла музыка, она не слышала другого.

Скулёж?

Нет. Не скулёж. Они же не скулят — это все говорили. Не лают, не воют, не скулят.

Тогда что?

Марина вытащила наушник. Левый. Правый оставила — для страховки, для иллюзии, что можно в любую секунду вернуться в музыку и ничего не слышать.

Тишина.

Нет. Не тишина.

Дыхание.

Много — одновременно — ровное — частое — за дверью.

Марина встала. Босые ноги на холодном линолеуме. Три шага до прихожей, и каждый шаг — как в воду: медленно, тяжело, не туда.

Она приложила ухо к двери.

Дыхание. Несколько... ртов? Пастей? Семь? Больше? Дыхание — влажное, тёплое, она чувствовала его даже через дверь (или ей казалось; или не казалось; какая теперь разница).

И тишина. И больше ничего. Никаких когтей по кафелю, никакого скулежа, никакого рычания. Только дыхание.

И запах.

Сладковатый, густой, как перезрелые яблоки. Нет — не яблоки. Как мокрая шерсть, смешанная с чем-то... медицинским. Хлоргексидин? Нет. Формалин. Вот на что это похоже.

Марина отступила.

Глазок. Нужно посмотреть в глазок.

Она знала, что не нужно. Она знала это так же точно, как знала, что зубов у собаки сорок два, а не тридцать два, и что спазм лицевых мышц не объясняет того, как они сидят рядком и смотрят вверх, на четвёртый этаж, синхронно задрав головы. Она знала, что смотреть не нужно.

Она посмотрела.

Площадка была пуста.

Нет. Не пуста. На коврике у Лёниной двери — сто четвёртая, напротив — сидела собака. Одна. Рыжая, с рваным ухом. Сидела ровно, морда повёрнута точно к глазку Марининой двери.

Улыбалась.

Глаза — неподвижные, янтарные, мокрые — смотрели прямо в линзу. Прямо в Маринин зрачок. И Марина — вот что было хуже всего — Марина почувствовала, что её собственные губы дёрнулись. Уголки рта поползли вверх, не потому что ей было смешно, а потому что... потому что.

Она отпрянула.

В наушнике IC3PEAK допевала «Сказку». Последние ноты. Потом — тишина. Потом — сначала.

Марина зажала рот ладонью.

Под ладонью — улыбка. Широкая. На все тридцать два.

***

Утром Лёня не постучал.

Марина подождала до обеда, потом — до вечера. Потом подошла к двери. Глазок. Пустая площадка, пустой коврик, тишина.

Она открыла дверь.

Дверь в сто четвёртую была приоткрыта — сантиметров на пять, на семь. Из щели тянуло тем самым запахом: формалин и мокрая шерсть.

Марина хотела позвать его. Хотела сказать: Лёнь, ты живой? Ты там?

Но не сказала. Потому что из щели — снизу, от самого пола — на неё смотрели два янтарных глаза.

И в глубине квартиры, за этими глазами, в темноте — сидели остальные.

Марина закрыла дверь.

Повернула замок. Два оборота. Нет — три. Накинула цепочку. Отступила.

В коридоре было тихо. За стеной — никакого телевизора. Ни курса доллара, ни карантинных зон.

Телефон. Нужно позвонить. Кому? В МЧС? «Спазм, не опасно» — те же слова, слово в слово, как записанные.

Марина села на пол прихожей, прижавшись спиной к двери. Достала телефон. Экран осветил лицо.

В отражении на тёмном стекле она увидела свою улыбку.

Широкую.

На все тридцать два.

И поняла, что не может её убрать.