Три года без Кундеры: досье, которое чуть не разрушило его репутацию

Три года. Ровно столько прошло с тех пор, как в парижской квартире на улице Рекамье остановилось сердце девяносточетырёхлетнего старика, который последние лет тридцать делал всё возможное, чтобы никто не знал, где он живёт, как выглядит и что думает о собственных книгах.

Звучит странно для писателя мирового уровня, правда? Обычно они наоборот — рвутся на телевидение, дают интервью каждому встречному журналисту, обожают фотосессии с трубкой у камина. Кундера был устроен ровно наоборот. Он запретил переиздавать свои старые фотографии, отказывался обсуждать личную жизнь и однажды в сердцах заявил: единственное, что должно остаться от писателя, — это текст. Всё остальное — шум.

И вот ирония: шум всё равно случился. Причём такой, что затмил на пару месяцев даже его книги.

В октябре 2008 года чешский журнал «Respekt» опубликовал архивный протокол полиции 1950 года. Согласно документу, студент Милан Кундера сообщил властям о некоем Мирославе Дворжачеке — предполагаемом западном агенте, скрывавшемся у знакомой. Дворжачека арестовали, дали двадцать два года, из которых он отсидел четырнадцать в урановых шахтах. Кундера всё отрицал. Категорически. До самой смерти.

Доказать что-либо через полвека, разумеется, невозможно. Историки спорят до сих пор — кто-то верит документу, кто-то называет его подделкой эпохи борьбы с диссидентами. Но вот что забавно: если вдуматься в сюжеты самого Кундеры, окажется, что он всю жизнь писал именно об этом. О доносах. О предательстве, которое совершаешь походя, не со зла, а просто потому, что система устроена так, что молчать оказывается опаснее, чем сказать лишнее слово.

«Шутка» — его первый роман, за который выгнали из партии и с работы, — вообще целиком про механику доноса. Студент написал на открытке приятельнице шутку про Троцкого; шутку прочли не те люди; жизнь сломана. Кундера знал этот механизм изнутри. Может, потому и знал так хорошо.

После «пражской весны» 1968-го книги запретили, самого автора лишили гражданства, и в 1975-м он уехал во Францию. Уехал — и постепенно перестал быть чешским писателем вообще. Принципиально. С середины восьмидесятых начал писать прямо по-французски, требовал не включать его в антологии восточноевропейской литературы и однажды устроил скандал издательству, которое на обложке написало «чешский романист». Не чешский. Просто романист. Точка.

Вот тут и кроется главный парадокс его наследия. Человек, которого весь мир воспринимает через призму одной страны и одной травмы — советской оккупации, — всю жизнь пытался доказать, что национальность в литературе вообще не аргумент.

Получилось наполовину. «Невыносимая лёгкость бытия» до сих пор преподаётся в школах как роман про Прагу-68. Хотя на самом деле это книга про совершенно другое: про то, можно ли прожить жизнь легко, если каждое решение — единственное и неповторимое, без черновика. Термин «кундеровская лёгкость» давно живёт отдельно от автора — им щеголяют блогеры, психологи, авторы курсов личностного роста. Иронично, учитывая, что сам Кундера презирал именно этот жанр публичного самопания.

Он вообще много кого презирал. Кинематографистов — после голливудской экранизации «Невыносимой лёгкости» с Дэниэлом Дэй-Льюисом запретил экранизировать себя навсегда. Категорически. Больше ни строчки его текста на экране — таково было условие всех контрактов до конца жизни.

Презирал он и китч — понятие, которое сделал философской категорией. Китч у Кундеры это не про плохой вкус в интерьере. Это про запрет на сомнение, про обязательную слезу умиления при виде бегущих по траве детей, про политику, которая требует единодушия и не терпит вопросов. В книге «Книга смеха и забвения» он прямым текстом называл тоталитаризм высшей формой китча — миром, где вопросы запрещены заранее.

Забавно, но именно эта мысль сегодня работает страшнее, чем в восьмидесятых. Соцсети требуют единогласного лайка под каждым постом про добро; несогласие — это уже почти преступление против общего настроения. Кундера умер за три года до того, как это стало окончательно очевидно, но словно предвидел ленту новостей, которую мы листаем сейчас.

Спорить о доносе можно бесконечно — документов, что называется, достаточно для сомнения, недостаточно для приговора. Но, кажется, в этом и есть последняя, самая горькая шутка Кундеры: писатель, всю жизнь исследовавший механизм предательства, сам умер с нерешённым вопросом о собственном прошлом. Ни подтверждения, ни оправдания. Просто пустота вместо ответа — иронию, которую он сам вписал бы в один из своих романов, не моргнув глазом.