Третья смена лифта

Антон устроился ночным лифтёром в старый жилой дом на Петроградской стороне в середине ноября, когда от Невы уже тянуло ледяной сыростью. Работа казалась сказочной для студента-заочника: сидишь в кабине с полуночи до шести утра, возишь редких жильцов, а в перерывах читаешь конспекты. Платили немного, зато давали комнатку в полуподвале — можно было не тратиться на общагу.

Дом был старый, дореволюционный, с широкими лестничными пролётами и лепниной на потолках, которую никто не реставрировал лет пятьдесят. Лифт — тоже старый, с решётчатой шахтой, деревянной кабиной и латунными кнопками, отполированными тысячами пальцев. Шесть этажей, шесть кнопок. Антон выучил их наизусть в первую же ночь.

Первые три смены прошли без происшествий. Жильцы попадались редко — пожилая дама с пятого с болонкой, парень со второго, возвращавшийся из бара, иногда кто-то с верхних этажей, кого Антон не запоминал. Между вызовами он сидел на откидном стульчике внутри кабины, подсвечивая конспект фонариком, потому что плафон в лифте мигал и жужжал так, что от него болела голова.

На четвёртую ночь, около двух часов, лифт дёрнулся и поехал вверх. Антон не нажимал кнопку. Он подумал, что кто-то вызвал с этажа, и выпрямился, приготовившись открыть дверь. Кабина остановилась. Табло показывало цифру «4». Антон раздвинул решётку, потом внешнюю дверь.

На площадке никого не было.

Он постоял, прислушиваясь. Тишина — густая, плотная, как бывает только в старых домах после полуночи. Где-то далеко внизу капала вода. Антон закрыл двери и нажал кнопку первого этажа.

Лифт не поехал.

Вместо этого кабина снова дёрнулась — и поползла вверх. Медленно, с натужным гулом механизма. Антон смотрел на табло: 5... 6...

Лифт не остановился на шестом.

Табло мигнуло, и на нём появилась цифра, которой Антон никогда раньше не видел. Не «7» — скорее что-то похожее на перевёрнутую «4», как будто сегмент индикатора сломался. Кабина встала. Механизм замолчал.

Антон стоял, глядя на решётку. За ней была стена шахты — серая, в потёках, с торчащими кое-где проводами. Никакого этажа. Просто стена.

Он нажал кнопку первого этажа. Лифт помедлил — и послушно поехал вниз.

Антон рассказал об этом дневному лифтёру, Борису Палычу, пожилому мужчине с усами цвета табачного дыма. Тот пожал плечами.

— Механизм старый. Заедает иногда. Ты главное не дёргай решётку, когда он так делает. И не выходи.

— Куда выходить? Там стена.

Борис Палыч посмотрел на него как-то странно и повторил:

— Не выходи.

Следующей ночью лифт снова поехал на несуществующий этаж. Но на этот раз, когда кабина остановилась, за решёткой была не стена.

Была площадка.

Точнее — намёк на площадку. В щель между прутьями решётки Антон видел кафельный пол, тускло отражающий свет плафона. Стены, выложенные белой плиткой — как в старой больнице или в морге. И коридор, уходящий куда-то вглубь, туда, где свет кабины уже не доставал.

Антон не открыл дверь. Он вцепился в кнопку первого этажа и давил на неё, пока лифт не поехал вниз. Пальцы дрожали. Он списал это на холод.

Но потом он заметил кое-что ещё. Когда кабина проезжала мимо шестого этажа на пути вниз, он услышал звук. Тихий, ритмичный. Как будто кто-то стучал костяшками пальцев по металлу решётки — изнутри шахты.

Тук. Тук-тук. Тук.

Антон прижался спиной к стенке кабины и не дышал до самого первого этажа.

Он хотел уволиться. Но комнатка в полуподвале, конспекты, сессия через месяц — всё это держало крепче страха. Он убедил себя, что это нервы, недосып, игра воображения в темноте.

На шестую ночь лифт поехал наверх в половине третьего. Антон уже привык — он положил конспект, встал, ждал. Кабина проехала шестой этаж. Табло снова показало странный символ. Кабина остановилась.

За решёткой была площадка с белым кафелем.

И на этот раз на площадке кто-то стоял.

Антон не мог разглядеть — фигура стояла в самом начале коридора, где свет уже истончался до желтоватого пятна. Человек. Или что-то в форме человека. Неподвижное. Стоящее лицом к лифту.

Антон не мог понять, видит ли он лицо. Казалось, что видит — бледное пятно на месте лица, — но черты не складывались ни во что конкретное. Как будто кто-то нарисовал овал и забыл дорисовать остальное.

Он нажал кнопку. Лифт не двигался.

Фигура шагнула ближе.

Один шаг. Антон услышал звук подошвы по кафелю — мягкий, влажный. Фигура стала чуть отчётливее. Тёмная одежда — не то пальто, не то халат. Руки вдоль тела. И лицо — по-прежнему без черт, как замазанное, как выцветшая фотография.

Антон бил по кнопкам. По всем сразу. Лифт молчал.

Фигура сделала ещё шаг. Теперь она стояла прямо перед решёткой. Антон чувствовал — не видел, а именно чувствовал — что она смотрит на него. Чем — непонятно. Но смотрит.

И тогда он услышал голос. Не снаружи — внутри головы, как мысль, которая не принадлежала ему.

«Открой».

Одно слово. Тихое. Терпеливое. Как будто его произносили уже много раз и готовы были произносить ещё столько же.

Рука Антона потянулась к рычагу решётки. Он смотрел на свою руку, как на чужую, — пальцы двигались плавно, уверенно, будто знали, что делать. Он сжал рычаг.

И в этот момент лифт дёрнулся вниз.

Кабина рухнула — не упала, но поехала так быстро, что у Антона подкосились ноги. Этажи мелькнули за решёткой — шесть, пять, четыре — и лифт встал на первом с лязгом, от которого задрожал весь дом.

Антон выполз из кабины. Руки тряслись. Он сел прямо на пол вестибюля и просидел так до утра, не в силах подняться.

Утром он пошёл к Борису Палычу.

— Я видел кого-то. Там, наверху. На этаже, которого нет.

Борис Палыч молчал долго. Потом достал из кармана пачку «Беломора», закурил прямо в вестибюле — чего обычно не делал — и сказал:

— До тебя было трое ночных. Первый уволился через неделю. Ничего не объяснил, просто ушёл. Второй продержался месяц. Потом его нашли утром в кабине — живого, но он не мог говорить. До сих пор не может. Третий...

Он затянулся.

— Третий открыл дверь.

— И что с ним?

Борис Палыч посмотрел на него долго, как будто решал — говорить или нет.

— А третьего не нашли.

Антон уволился в тот же день. Собрал вещи из полуподвальной комнатки, вызвал такси и уехал к знакомым на другой конец города.

Но вот что не давало ему спать. Не фигура без лица. Не голос в голове. Не история Бориса Палыча.

А то, что когда лифт рванул вниз и его рука сорвалась с рычага, он успел увидеть — на долю секунды, в щель между прутьями — что фигура улыбалась. Чем — непонятно. У неё не было рта.

Но она улыбалась.

***

Три недели спустя Антон ехал в метро поздно вечером. Вагон был почти пуст. Поезд остановился между станциями — бывает, ничего необычного. Свет мигнул.

И табло над дверьми, которое обычно показывало название следующей станции, мигнуло и выдало странный символ.

Перевёрнутую четвёрку.

Антон медленно повернул голову к окну вагона. В чёрном стекле, за его собственным отражением, в глубине тоннеля, стояла фигура.

Она стояла и ждала.

Терпеливо.