Тот, кто ждет между кипарисов

Мрамор — камень обманчивый. Теплый на вид, а тронешь — холоднее могилы, для которой его и режут. Я реставрирую надгробия. Русский, из Питера, а последние двадцать лет — здесь, во Флоренции, на старом протестантском кладбище на холме, куда туристы не ходят, потому что путеводители про него забыли.

Работа тихая, как я люблю. Ангелы без крыльев, стертые имена англичан и русских, что померли тут век назад от чахотки и тоски по родине. Я им возвращаю лица. Мелким скарпелем, по миллиметру. Спешить некуда — они уже все дождались.

Кипарисы вокруг стоят навытяжку, черные свечи, и в жару от них пахнет смолой и пылью. Внизу, за оливами, лежит Флоренция — рыжая, с зеленым куполом Дуомо, с Арно, в котором к вечеру плавится закат. Красиво до неприличия. Я пью здешний ристретто, злой и густой, грызу кантуччи, запиваю на ночь глотком граппы — и остаюсь работать допоздна, потому что дома меня никто не ждет, а мертвым со мной не скучно.

По ночам на холм приезжают влюбленные. Дорога сюда одна, тупиковая, за кладбищенской стеной — площадка под кипарисами, и оттуда весь город внизу как на ладони. Флорентийцы называют это lovers' lane, дорога влюбленных. Встанут машиной, погасят фары и сидят себе, милуются, глядя на огни. Я им не мешаю. Они мне.

У меня в мастерской, в бывшей часовне, стоит старенький кассетник, я из Питера привез. Одна пленка — Гребенщиков. Когда тоска по дому подкатывает, я его ставлю и режу мрамор под тихий голос:

«Под небом голубым
Есть город золотой,
С прозрачными воротами
И яркою звездой…»

Мертвым, думаю, эта песня в самый раз. Про город, куда все они уехали.

А потом начались эти газеты.

«Il Mostro» — писали. Монстр. Кто-то в холмах вокруг Флоренции по ночам подходил к машинам, где сидели влюбленные, и… Я газет тех не дочитывал. Скажу только: из машины после него не выходил никто. Маленький калибр, писали. Аккуратно. И всегда — среди природы, среди кипарисов, там, где темно и тихо и никто не услышит.

Там, где работаю я.

В ту ночь было душно, как перед грозой. Внизу мерцала Флоренция, купол Дуомо еще держал последний свет. На площадку за стеной въехал маленький «Фиат», белый в сумерках. Погасли фары. Двое. Смех, музыка тихонько.

Я резал ангела при свете переносной лампы и не думал ни о чем, пока Мурлыка — кладбищенская кошка, что живет у меня под верстаком, — вдруг не вздыбилась и не уставилась в кипарисы. Зашипела. В темноту, между стволов.

Я поднял лампу.

Между кипарисами кто-то стоял. Не влюбленный — те в машине. Этот стоял отдельно, в стороне от дороги, лицом к «Фиату», и не двигался. В руке у него что-то было — небольшое, темное. Он смотрел на машину так, как я смотрю на непочатый кусок мрамора. Прикидывая.

Гребенщиков пел из часовни, в открытую дверь:

«А в небе голубом
Горит одна звезда.
Она твоя, о ангел мой,
Она твоя всегда…»

И фигура повернула голову. На мой свет.

Я стоял с лампой в руке, над мраморным ангелом без лица, и между нами были двадцать шагов, кипарисы и та особенная тишина, в которой слышно собственное сердце. Он смотрел на меня. Долго. Я видел только силуэт — плечи, шляпу, блеск того, что он держал.

Потом он поднял свободную руку. И приложил палец к тому месту, где под шляпой должны быть губы.

Тише. Мол, не мешай.

И снова повернулся к машине.

Я не помню, как погасил лампу. Как заперся в часовне. Как трясущимися руками нащупал кассетник и вырубил Гребенщикова на полуслове — потому что понял вдруг: это мой свет, моя музыка, мое окно горело тут, среди мертвых, и он все это время знал, что я здесь. Знал — и приходил все равно. Значит, я ему не мешал. Значит, я был для него — как эти каменные ангелы. Мебель. Свидетель, который и сам скоро камень.

Внизу, за стеной, коротко хлопнуло. Дважды. Негромко — как пробка из бутылки. И стало тихо-тихо.

Наутро карабинеры оцепили площадку. Белый «Фиат» стоял с погашенными фарами, и дверцы были закрыты. Меня расспрашивали — видел ли, слышал ли. Я сказал: работал, музыку слушал, ничего.

Соврал.

Я не сказал им про палец у губ. Не сказал, что теперь каждую ночь, когда ставлю Гребенщикова и берусь за скарпель, — чувствую спиной, что между кипарисов кто-то стоит. Отдельно от дороги. Смотрит на мой свет.

И ждет, когда я наконец стану ангелом без лица. Одним из тех, кому уже спешить некуда.

Ведь город золотой, если верить песне, ждет всех. С прозрачными воротами. И яркою звездой.