Тот, кто выходит из посадки

Мертвые терпеливы. Это живые вечно куда-то спешат.

За четырнадцать лет в подвале на Первомайской я усвоил одно: санитар в морге работает не руками. Ушами. Слушаешь, как гудят лампы дневного света, как капает из неплотно закрытого крана в цинковую ванну, как наверху, в приемном, кто-то тихо, по-бабьи, воет. Плачут все одинаково. А вот привозят — по-разному.

В ту осень восемьдесят восьмого их привозили из посадки.

Лесополоса. У нас в Ростове это слово знает каждый — узкие ленты акации да клена вдоль полей, вдоль насыпи, между станциями. Летом там пахнет пылью и полынью, пацаны рвут терн, влюбленные ищут, где потемнее. А по осени, когда зарядят дожди и чернозем делается как столярный клей, оттуда начали возить.

Женщин. И совсем молоденьких.

Я не следователь, боже упаси. Мое дело простое: раздеть, обмыть, описать, бирку на ногу. Термос со мной всегда — чай с чабрецом, привычка от матери; запах степной, живой, он один и перебивает формалин. На подоконнике кассетник, батарейки вечно на исходе, и Цой плывет как из-под воды: «Тем, кто ложится спать — спокойной ночи». Я подпевал. Мертвецам все равно, а мне не так одиноко.

Но в тех, из посадки, было одно и то же. Я это заметил раньше уголовки — им же некогда, у них план, у них Москва на проводе. А у меня руки и глаза, и целая ночь наедине.

У них у всех были повреждены глаза.

Про это не писали. Ни в «Вечернем Ростове», ни в сводках, что вешали у вокзала. Люди шептались про маньяка на электричках, про то, что ездит он от Шахт до Гуково, что берет на станциях — которые доверчивей, которые устали ждать поезда. Но про глаза не знал никто. Кроме меня. И кроме того, кто это делал.

Октябрь. Ночь под пятницу. За приямком хлюпает, мокрый лист скребет по асфальту Сельмаша, будто кто ногтем ведет. Я один. Электричество моргает.

И вдруг — шаги на лестнице. Не санитарские шаркающие. Не тяжелый милицейский шаг. Аккуратные. Вежливые, если у шагов бывает такое.

Мужчина.

Обыкновенный до оторопи. Плащ, кепка, очки в тонкой оправе, чуть запотевшие с холода. Под мышкой — портфель, из тех, коричневых, что таскают снабженцы да учителя географии. Он снял кепку в дверях. Культурный.

— Извините великодушно. Я по поводу... сестра, возможно, поступила. Из-под Новочеркасска.

Называет примету. Я говорю: приходите утром, в регистратуру, тут вам не приемные часы. А он не уходит. Стоит. И смотрит — мимо меня, на дальний стол, где под простыней лежит та, что привезли днем. Из посадки под Каменоломнями.

— А можно взглянуть? — говорит тихо. — Одним глазком.

И улыбается.

В груди у меня что-то дернулось — коротко, гадко, как рыба на крючке. Портфель. Очки. Тихий, интеллигентный голос человека, который ездит на электричках и никого не пугает — потому и садятся к нему, потому и идут за ним в посадку.

— А правда, — говорит он, все так же улыбаясь, — что им... глаза? Я слыхал, будто им глаза...

И тут в подвале сделалось очень тихо. Кассета докрутилась и щелкнула.

Про глаза не знал никто.

Я стоял, тряпка в руке, и не мог сообразить, что сказать этому вежливому человеку в запотевших очках, который сейчас, в час ночи, в морге на Первомайской, интересуется работой, которую знаю только я — и он.

— Утром, — выдавил я. — Все утром.

Он еще поулыбался. Кивнул, будто мы славно побеседовали. Надел кепку.

— И то верно. Мне ведь еще на электричку. Гуковская, последняя.

Я проводил его до двери — ноги сами. На улице пахло мокрой глиной и еще чем-то кислым, вокзальным. Он поднял воротник и пошел через пустырь — не к остановке, нет. Наискось. Туда, где за трансформаторной будкой начиналась черная стена акаций.

В посадку.

Утром привезли еще одну. С линии Гуково — Зверево. Молоденькая, ждала последнюю электричку, не дождалась.

У нее были повреждены глаза.

Я до сих пор работаю в подвале на Первомайской. Термос, чабрец, Цой на подоконнике. Только теперь, когда на лестнице раздаются аккуратные шаги, я перестаю дышать. И слушаю. Мертвые терпеливы. А живой — тот, вежливый, в очках — где-то еще едет. Между станциями. И у него всегда с собой портфель.