Тот, кто носит чужое

Мертвое можно вернуть. Не к жизни — к виду жизни. Это Родион умел лучше всех в округе.

Шкуру надо снять правильно, обезжирить, продубить. Глаз подобрать по цвету — у лисы медовый, у совы желтый с чернотой. Посадить чучело так, чтобы поза говорила: зверь просто замер. Прислушался. Сейчас побежит.

Жил он за оврагом. Там, где деревня Сухая Ламба выдыхалась последними тремя избами и начиналось болото. Вологодская глушь: летом гнус, зимой снег по пояс, а по осени — та особенная тишина, от которой в ушах звенит. Родион эту тишину любил. Люди — они шумные, лживые, суетные. А мертвая рысь на подставке молчит и смотрит благодарно.

Ел он мало. Гречка, чай без сахара, черствый хлеб. На полке у него стояли банки: борная кислота, квасцы, мышьяковое мыло — для выделки. А рядом — материна фотография в рамке и ее же старая шаль. Мать умерла давно, но Родион разговаривал с ней. Тихо. Она не отвечала, и это его устраивало.

Прокоп пришел в ноябре.

Сосед. Единственный на всю Ламбу, если не считать бабки Устиньи, которая уже год не выходила. Мужик здоровенный, борода лопатой, руки как корни. Охотник. Принес шкуру в мешке.

— Выделай. Заплачу.

Шкура была странная. Родион много чего повидал, но такой — нет. Гладкая. Почти без шерсти. Бледная, с рыжеватым пушком кое-где. И размер неправильный. Он развернул ее на столе, и руки сами замедлились.

— Что за зверь? — спросил он.

— Барсук, — сказал Прокоп и не моргнул. — Облезлый. Больной был.

Барсук. Как же.

Родион ничего не сказал. Взял деньги. Ночью, при керосинке, разглядывал швы. По краю шкуры шли стежки — аккуратные, крестиком. Он такие не делал. И никто в Ламбе не делал. Так шьют, когда снимают не с брюха, а как рубаху. Через голову.

Потом были другие шкуры. Прокоп таскал их всю зиму. Из них он что-то мастерил у себя. По деревне ходили слухи, что у охотника в избе абажур новый — светлый, теплый на просвет. И барабан на стене. И маска на гвозде — будто лицо, только пустое, глазницы черные.

Бабка Устинья пропала в декабре. Сказали — уехала к дочери. Только автобус до райцентра в декабре не ходит, дорогу переметает.

Родион работал и напевал. Была у него одна песня, летовская, хриплая, которую он крутил на кассетнике до дыр. «Ходит дурачок по лесу, ищет дурачок глупее себя». Он и был дурачок. Сидел за оврагом, выделывал соседу человечью, чего уж там, кожу — и молчал. А искать глупее себя ходил не он. Ходил Прокоп. По ночам, с фонарем, на кладбище за деревней, где земля мерзлая, а могилы — свежие.

В ту ночь Прокоп пришел без стука.

— Слышь. Мамка твоя. — Он кивнул на фотографию. — Красивая была. Похоронили-то ее где?

У Родиона в груди дернулось — как рыба на крючке.

— Зачем тебе?

— Да так. — Прокоп подошел к полке, взял материну шаль, помял в лапищах, понюхал. — Шкурка нужна. Хорошая. А то из старух уже неинтересно. Дряблые они.

В окне за его спиной болото стояло черное и ровное. Керосинка мигнула. И Родион вдруг увидел на плече у Прокопа, поверх ватника, — воротник. Светлый воротник из гладкой кожи с рыжеватым пушком.

Лицо бабки Устиньи он узнал сразу.

Прокоп улыбнулся. Медленно так. И под этой улыбкой, под настоящей его кожей, что-то еще натянулось — как второе лицо под первым.

— Ты не бойся, — сказал он ласково. — Я аккуратно. Крестиком.

Родион пятился к двери, а дверь была за спиной у гостя. Всегда за спиной у гостя. На столе лежал скальпель для выделки, маленький и очень острый, — только тянуться к нему пришлось бы через весь стол, мимо Прокопа, мимо этих рук-корней.

Снаружи выл ветер. Или не ветер. За окном, на болоте, кто-то стоял по колено в черной воде и смотрел на избу пустыми глазницами. В материной шали.

— Мам? — прошептал Родион.

Прокоп шагнул к нему.