Тот, что ушел без плаща

На маяке Стурхолмен их было трое.

Остров — плешь черного камня в холодном море к северу от Лофотенских островов, куда ходил только катер снабжения раз в три недели да чайки, которым и вовсе все равно. Башня, домик смотрителей, склад керосина, сигнальный ревун на случай тумана. И вода. Со всех сторон — вода.

Каждый из троих знал море как собственную ладонь. По запаху. По цвету. По тому, как оно молчит перед тем, как убить.

Ларс вел журнал — аккуратно, по-норвежски дотошно, время, ветер, видимость. Старик Федор, русский, прибившийся сюда еще с промысловых траулеров и оставшийся, потому что на берегу его никто не ждал, варил кофе густой, как смола, и по вечерам ставил кассету — заезженную, скрипучую. Оттуда сквозь шорох пленки тянулся негромкий голос:

«С причала рыбачил апостол Андрей,
а Спаситель ходил по воде.
И Андрей доставал из воды пескарей,
а Спаситель — погибших людей…»

— О чем это, Федор? — спрашивал молодой Эйнар.

— О том, парень, что из воды всякое достают, — отвечал старик и подливал себе. — Кто рыбу. А кто и не рыбу.

Эйнар боялся. Не признавался, но Ларс видел. И боялся он не шторма — шторма как раз не было. Третьи сутки стоял мертвый штиль, море сделалось гладким, стеклянным, ртутным, чужим до жути. В такую погоду на севере не бывает. В такую погоду вода будто чего-то ждет.

А у скал, внизу, кто-то был.

Первым заметил Федор. Показал трубкой:
— Вон. Который час на камне сидит.

Ларс навел бинокль. На нижней плите, куда добивала волна в прилив, сидел человек. Или не сидел — лежал? Поза была неправильная, суставы не туда. Мокрый, темный, недвижный. Ларс смотрел долго. Человек не шевелился. А потом — повернул голову. Медленно. И посмотрел вверх, прямо в бинокль, будто знал, что на него смотрят.

Катер придет через две недели. Спускаться к воде запрещено инструкцией. Ларс записал в журнал: «Замечен объект у юго-западных скал. Наблюдаем». И подчеркнул дважды, сам не зная зачем.

Ночью ревун сработал сам собой. Тумана не было — а он взвыл, протяжно, в чистое звездное небо, будто звал кого. Эйнар не спал, сидел в общей комнате белый.
— Он стучал, — сказал парень. — Снизу. По камню башни. Ритмично. Как будто просился.

Федор перекрестился по-своему, слева направо, и убавил кассету, но не выключил. Голос все пел про то, как из воды достают погибших людей.

На третью ночь пропал Эйнар.

Дверь на нижнюю площадку была распахнута в темноту, ветра по-прежнему не было, и его штормовку — желтую, приметную — нашли на крюке. Он ушел к воде без плаща. В такой холод. Босой, судя по следу. Мокрый след вел вниз, к скалам, и обрывался у кромки, где начиналась черная гладь.

— Не сам он, — сказал Федор глухо. — Позвали.

Старик пропал следующей ночью. Ларс слышал, как тот встал, как спустился, как что-то сказал — по-русски, ласково, будто узнал кого. Ларс не пошел за ним. Заперся в фонарной, наверху, у самой лампы, где свет, где не темно, и просидел до рассвета, а внизу все это время тихо, из перевернутого кассетника, пело:

«…а Спаситель — погибших людей».

Катер пришел через две недели.

В журнале — последняя запись рукой Ларса: «Шторм трое суток, ветер девять баллов, волна выше башни». Штиль. За окном — зеркальная вода, ни морщинки. Никакого шторма не было и в помине.

На столе — три чашки густого кофе, нетронутые, подернутые пленкой. Опрокинутый стул. Кассета, домотанная до конца, тихо шипит.

Людей — троих — не нашли.

Ни на острове. Ни в воде.

Нигде.

Только на нижней плите, куда добивает прилив, лежала желтая штормовка Эйнара. Аккуратно сложенная. Сухая.

Будто кто-то вернул ее. За ненадобностью.