Тихая весна Герасима

В июньское утро, когда туман еще лежал над рекой, а в ивняке кричали проснувшиеся утки, Герасим вышел из избы с косой на плече и, как всегда, остановился на пороге, прислушиваясь не ушами, а всем телом к тишине. Деревня уже знала этот его степенный, могучий шаг; дети переставали шалить, бабы стороной давали дорогу, мужики здоровались кивком, на который он отвечал тем же.

О старой барыне давно уже не было вестей: говорили, что умерла в Москве, не дождавшись очередной моды на французские нравоучения. Дворню распустили, дом пустовал, сад одичал. Герасим жил на краю деревни бобылем, работал за четверых и, как прежде, близко не подпускал к себе собак: стоило во дворе тявкнуть щенку, как лицо его каменело, и он уходил к реке до темноты.

В тот год вода поднялась необыкновенно высоко. После трехдневного ливня река вышла из берегов и понесла вниз сено, бревна, обломки лодок. На рассвете Герасим, обходя луг, заметил у затопленного кустарника перевернутую тележку, а возле нее — мальчика лет семи, худого, в мокрой рубахе. Мальчик дрожал, но не плакал; он только широко раскрыл глаза и беззвучно шевелил губами.

Герасим поднял его на руки, принес в избу, растер, укутал, накормил теплой похлебкой. Когда мальчик немного ожил, выяснилось, что он тоже не слышит. На окрик соседки не обернулся, на хлопок двери не вздрогнул. Герасим долго смотрел на него, потом медленно приложил ладонь к груди и назвал себя знаком: ударил кулаком в сердце и показал на землю. Мальчик понял, повторил и улыбнулся впервые.

Соседи собрались быстро.
— Чей он?
— Бог весть, должно, из верхних деревень смыло.
— В волость сообщить надо.
Староста, почесывая бороду, сказал:
— До разбору пусть у тебя поживет, Герасим. У тебя изба крепкая, да и ты человек надежный.
Герасим кивнул.

Мальчика прозвали Яшкой. Через неделю он уже бегал по двору, помогал таскать воду, старательно подражал каждому движению Герасима и смотрел на него с той преданной серьезностью, с какой смотрят только дети и собаки. От этого взгляда у Герасима иногда темнело в глазах: память, давно задавленная тяжелой работой, поднималась внезапно и больно.

Однажды Яшка принес в подоле маленький комок грязной шерсти — щенка, найденного у околицы. Щенок дрожал, пищал и слепо тыкался носом в ладонь мальчика. Герасим увидел его и будто окаменел. Он выпрямился, лицо его стало жестким, почти злым; он резко махнул рукой, велел вынести. Яшка испугался, прижал щенка к груди и заплакал беззвучно, только плечи затряслись.

Вечером Герасим долго сидел у реки. Вода шла черная, тяжелая; в ней отражались редкие звезды. Он смотрел на течение, и в каждом темном блике ему чудился тот давний, невыносимый миг, когда послушание оказалось сильнее сердца. Он закрыл лицо руками, потом ударил кулаком по мокрой земле так, что содрал кожу.

Когда он вернулся, в избе горела лучина. Яшка спал, не выпуская щенка из-под руки. Щенок тихо сопел. Герасим подошел, сел рядом на лавку и долго не решался дотронуться. Наконец он очень осторожно провел ладонью по мокрой шерсти. Щенок вздрогнул, лизнул ему палец и снова уснул.

С этого дня щенок остался. Герасим не ласкал его при людях, не звал, не свистел, как другие, но сам чинил ему будку, кормил из своей миски и, уходя в поле, оставлял Яшке строгий знак: беречь. Пес подрос, стал рыжим и умным; особенно он любил сидеть у порога, положив голову на лапы, и смотреть на дорогу, будто ждал кого-то, кто давно не вернется.

Осенью в деревню приехал купец, скупавший скот и собак.
— Продай пса, немой, — сказал он, показывая деньги. — Добрый сторож выйдет.
Герасим посмотрел на серебро, потом на купца и медленно, отчетливо покачал головой. Тот засмеялся:
— Упрям! Ну, твоя воля.
И уехал ни с чем.

К зиме из волости пришла бумага: родителей Яшки не нашли. Староста прочитал вслух, а потом, смутившись, добавил:
— Значит, остается у тебя, если хочешь.
Герасим взял мальчика за плечи, повернул к себе и кивнул так твердо, что у старосты дрогнули губы.

Прошло еще два года. На краю деревни по-прежнему стояла одинокая изба, но уже не пустая. По утрам из нее выходили трое: высокий молчаливый мужик, подросший мальчик и рыжий пес. Они шли к реке, и пес бежал впереди, иногда оглядываясь, не отстал ли мальчик. Герасим смотрел на них и, хотя лицо его оставалось суровым, в глазах появлялось то тихое тепло, которого прежде никто в нем не замечал.

Люди говорили: «Стал мягче». Это было неверно. Он не стал мягче; он стал свободнее от того давнего страха, который заставляет сильных людей подчиняться бессердечию. И если теперь, проходя мимо собак, он иногда задерживал ладонь на рыжей голове, то делал это без спешки, как человек, который наконец простил не только чужую жестокость, но и собственную слабость.