Тетрадь под красным огоньком

Когда я закричал: Матушка, спаси твоего бедного сына, мир, как бумага, сложился вчетверо и расправился уже в другом свете. Надо мной висел ровный белый квадрат, похожий на канцелярское окно, только без ставен; в углу мигал красный огонек, словно чья-то маленькая всевидящая печать. Я решил, что это новая испанская инквизиция, куда меня перевели по высочайшему повелению.

Мне выдали тонкую тетрадь с надписью Дневник состояния и велели писать ежедневно, чтобы, по словам врача, разгрузить голову. Странное выражение: будто голова моя телега с казенным кирпичом. Я принял тетрадь с достоинством и поставил дату: 86-е мартобря 2026 года, по королевскому счету.

Утром явился доктор в очках без оправы, за ним сестра с планшетом.
— Фамилия?
— Испанская.
— Имя?
— Фердинанд Восьмой.
Сестра не удивилась и нажала пальцем на стекло, будто запечатала мой ответ сургучом.
— А в паспорте кто?
— Паспорт похищен государственными изменниками, — сказал я. — Но если вы откроете архивы, там все сказано.
Доктор кивнул так участливо, что я сразу ему не поверил.

В коридоре у них заведена электронная очередь: над дверью пищит табло, и каждый идет по номеру, как прошение по инстанциям. Я сперва рассмеялся, потом испугался: это же высшая форма канцелярии, где даже сумасшествие принимает талон и сидит на пластиковом стуле, пока его не вызовут.

Соседом моим оказался бывший налоговый инспектор, человек тихий и поучительный. Ночью он шептал:
— Главное — пароль не забыть. Кто пароль потерял, того в жизни не существует.
Я спросил:
— Какой пароль?
— От личного кабинета, — отвечал он и прятал голову под одеяло, будто там находилась граница государства.
Я не спал до рассвета и думал: может, и мое королевство заперто не на ключ, а на пароль.

На третий день санитар оставил у постели телефон, черный, как министерская тайна. Я открыл в нем приложение с гербом и стал подавать прошение о восстановлении в правах испанского престола. Поля были составлены каверзно: укажите СНИЛС, ИНН, код подразделения. До чего дошли министры! Они требуют от короля цифры, чтобы убедиться, что он король.

Я вписал все, что пришло в голову, и отправил. Через минуту получил ответ: Услуга временно недоступна. Повторите попытку позднее. Эти слова поразили меня своей ледяной вежливостью. В старые времена меня били палками; теперь меня бьют уведомлениями.

Вечером сестра Наталья принесла лекарства.
— Аксентий Иванович, не спорьте, выпейте.
— Не называйте меня этим канцелярским именем.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Тогда просто выпейте, чтобы меньше болела голова.
В ее голосе не было ни насмешки, ни приказа. Я вдруг увидел, что у нее усталые руки и треснувшая кожа у ногтей, как у прачки, а не у палача. И мне стало стыдно, будто я накричал на бедного писаря.

Через неделю нас повели на групповую беседу. Психолог, молодой человек в дорогих кроссовках, говорил о принятии реальности. Реальность, по его словам, это то, что можно разделить с другими. Я спросил:
— А если я разделил с другими только страх?
Он замолчал. Налоговый инспектор рядом прошептал:
— Страх тоже услуга, только платная.
Все засмеялись, и я вместе с ними; смех вышел хриплый, но человеческий.

В ту ночь мне приснились две собаки из прежней моей жизни. Они сидели у двери и не писали писем, а просто смотрели, как смотрят существа, которые давно все поняли про нас. Утром я попросил у Натальи еще бумагу.
— Будете жалобу писать?
— Нет. Историю.
— Про кого?
— Про человека, который слишком хотел быть кем-то другим и чуть не потерял свое собственное имя.

К концу месяца доктор снова спросил:
— Как вас зовут?
Я долго молчал. Внутри меня поднялись и испанские трубы, и канцелярские скрипы, и крик из темного прошлого. Потом я сказал:
— Аксентий Иванович Поприщин.
И добавил, сам не зная зачем:
— Но иногда, по вечерам, разрешайте мне быть Фердинандом. Только недолго.
Доктор улыбнулся впервые по-настоящему:
— Если недолго — можно.

Сейчас я пишу это у окна комнаты отдыха. За стеклом мокрый петербургский снег, автобусы, люди в наушниках; никто не знает, что рядом с ними живет бывший король без королевства. И все-таки я уже не кричу в пустоту. Когда становится особенно тяжело, я тихо шепчу: Матушка, пожалей. И голос этот, кажется, возвращается ко мне не из далекой деревни и не из Испании, а изнутри, как последний, но верный приказ: жить.