Тень на Обуховом мосту | Continuación Clásica

И с тех пор совершенно прекратились всякие появления мертвого чиновника: видно, генеральская шинель пришлась ему совершенно по плечам. По крайней мере уже нигде не слышно было о том, чтобы с кого-нибудь стащили шинель. Впрочем многие деятельные и попечительные люди никак не могли успокоиться и говорили, что в отдаленных частях города еще показывается чиновник-мертвец. И точно, один квартальный видел собственными глазами, как он выглянул из-за одного дома; но квартальный был человек маленького роста и потому не имел духу остановить его, а пошел за ним в темноте и видел, как тот на минуту оборотился и спросил: «Тебе чего хочется?» — и показал такой кулак, какого и у живых не найдешь. Квартальный сказал: «Ничего» — да и поворотил тотчас назад. Впрочем привидение это было уже гораздо выше ростом, носило преогромные усы и, завернувши прямо к Обухову мосту, скрылось совершенно в ночной тьме.

В Петербурге, как известно, зима держится не столько морозом, сколько разговорами о морозе; и когда мороз ослабевает, разговор крепчает. К концу февраля все департаменты, от самого почтенного до самого бесполезного, шептались о том, что привидение чиновника, сдиравшее шинели, будто бы исчезло после какого-то особенно удачного набега.

В департаменте же, где переписывали так много и так старательно, что буквы иной раз делались важнее людей, служил титулярный советник Семен Петрович Лаптев, человек тихий, сутулый и с тем выражением лица, какое бывает у людей, привыкших заранее извиняться. Шинель у него была старого покроя, но честная; воротник, правда, давно позабыл, что он был когда-то меховым.

Однажды утром его позвали к столоначальнику, человеку круглому и красному, как сургучная печать. Тот постучал пальцем по реестру и сказал:
— Лаптев, почему в копии по третьему столу у вас пропущено слово «вследствие»?
Лаптев побледнел:
— Ваше высокоблагородие... я сейчас впишу.
— Вписать-то всякий может. А ты не пропускай.
Эти слова, сказанные при двух младших писцах, обожгли Лаптева сильнее любого ветра.

Весь день он переписывал, а в ушах стучало одно и то же: «А ты не пропускай». Ему чудилось, что пропущено не слово, а он сам, Семен Петрович, пропущен где-то между третьей и четвертой строкой мира. К обеду коллеги, шурша ложками, завели любимый разговор:
— Теперь, брат, спокойно ходим, — сказал один. — Генеральскую шинель снял и угомонился.
— Кто угомонился? — возразил другой. — Не угомонился, а чин переменил.
Все засмеялись, кроме Лаптева.

Возвращаясь вечером через Обухов мост, Лаптев крепко прижимал к боку папку, как будто в ней лежала защита от темноты. С Невы тянуло сыростью; фонари горели тускло, будто их зажгли из экономии наполовину. Вдруг впереди, у перил, поднялась высокая фигура в шинели не по росту просторной и с такими усами, которые могли бы принадлежать двум людям сразу.

Фигура шагнула ближе и сказала знакомым глухим голосом:
— Тебе чего хочется?
Лаптев хотел крикнуть, но вместо этого неожиданно для себя выговорил:
— Чтобы... меня не обходили.
Привидение помолчало. Потом, словно вздохнув ветром, ответило:
— Шинель не греет того, кого не видят.
И, дернув его за рукав, оно сняло с Лаптева не шинель, а старую, въевшуюся в него привычку молчать. Так, по крайней мере, показалось самому Семену Петровичу.

На другой день в департаменте случилось нечто маловероятное: Лаптев сам подошел к столоначальнику и ровно сказал:
— В копии по третьему столу ошибка была в подлиннике. Я исправил по смыслу, как требует инструкция.
Столоначальник поднял глаза, не веря ушам.
— Ты... рассуждаешь?
— Рассуждаю, когда нужно службе.
Коллеги переглянулись так, как переглядываются люди при внезапном громе.

Через неделю Лаптев составил записку о том, что младшие чиновники работают без должного освещения и потому портят зрение и государственную бумагу. Записка, пройдя чудесным образом две канцелярии, попала к тому самому значительному лицу, которое некогда лишилось шинели и с тех пор стало разговаривать тише. Генерал прочел, нахмурился, потом неожиданно велел: «Выдать на лампы. И этому... Лаптеву — благодарность».

Благодарность была объявлена в присутствии всех. Лаптев поклонился и почувствовал, что спина его распрямилась на целый вершок. Дома он долго сидел у окна, глядя, как снег на крышах синеет к ночи. «Неужели и правда, — думал он, — человеку надо сперва испугаться мертвеца, чтобы перестать бояться живых?» Мысль эта была столь дерзка, что он даже перекрестился.

Тем временем по отдаленным частям столицы снова поползли слухи. Будто бы в сумерках показывается высокий чиновник-привидение с преогромными усами; только теперь он срывает не шинели, а окрики. Подойдет к иному начальнику, дыхнет инеем в лицо — и тот вдруг начинает говорить с подчиненными человеческим голосом. Я не ручаюсь за достоверность этих известий, но знаю наверное, что в том департаменте, где служил Лаптев, зимою стало чуточку теплее.