Тень Левасера: глава, которой не было в «Одиссее капитана Блада»

Так закончилась одиссея капитана Блада — губернатором Ямайки, с Арабеллой подле себя и шпагой, наконец повешенной над камином. Казалось, море отпустило его. Казалось.

Но море не отпускает никого до конца. Оно лишь делает вид, что забыло; а само точит берег — тихо, упрямо, ночь за ночью, — покуда однажды не возвращает тебе то, что ты считал похороненным на дне.

Стоял декабрь. В Порт-Рояле было душно и сыро — та особая карибская сырость, что не приносит прохлады, а лишь липнет к рубахе. Питер Блад сидел за столом, заваленным депешами из Лондона, и с тоскою человека, рожденного для палубы, разбирал жалобы плантаторов на цену сахара.

Вошел секретарь. Доложил, что некий капитан торгового судна просит аудиенции по делу неотложному и, как тот выразился, «касающемуся давних времен».

Блад поднял бровь. Давних времен у него было столько, что хватило бы на три жизни, и далеко не все из них он желал бы вспоминать при свете дня.

— Пусть войдет.

Человек, переступивший порог, был сухощав, немолод, с лицом, изрезанным солью и солнцем. Он остановился, снял шляпу и долго смотрел на губернатора — так пристально, что Блад ощутил под ребрами тот давний холодок, знакомый ему по абордажам.

— Вы меня не узнаете, дон Педро, — сказал гость по-испански, и губы его тронула кривая усмешка. — Оно и понятно. Я служил на «Ла Фудр». У Каюны де Левасера.

Блад откинулся в кресле. Пальцы его чуть сжали подлокотник — и только.

— Левасер мертв, — произнес он ровно. — Я убил его на берегу острова Вихрен. Из-за женщины. Двенадцать лет назад.

— Я знаю. Я стоял в двадцати шагах и видел, как ваша шпага вошла ему под сердце. — Гость помолчал. — Меня звали тогда Мигель. У Левасера была сестра. И был сын — вот о нем и речь.

В комнате сделалось тихо. За окном кричала чайка; где-то далеко били склянки. Обыкновенные звуки — но теперь они звучали иначе, будто прошлое просунуло руку сквозь щель между досками времени и постучало по столу.

— Продолжайте, — сказал Блад.

— Мальчик вырос. Он не знает вас в лицо. Но знает имя — Блад. И знает, что этому имени обязан сиротством. Он ходит теперь под черным флагом в Мексиканском заливе и клянется всякому, кто нальет ему рому, что снимет с губернатора Ямайки голову прежде, чем ему стукнет тридцать. — Гость усмехнулся снова, но глаза его не смеялись. — Я пришел не пугать вас, дон Педро. Я пришел предупредить. Потому что вы, убивая Левасера, спасли ту девицу — а девица была моей племянницей. Долг платежом красен даже среди нашего брата.

Блад встал. Подошел к окну. Гавань лежала внизу — лес мачт, качающихся в тяжелой воде, знамена, дым коптилен. Все то, что он завоевал терпением, кровью и хитростью; все, что теперь принадлежало ему по праву короны.

— Сын Левасера, — проговорил он негромко, будто пробуя слова на вкус. — Что ж. У всякого долга есть проценты, и рано или поздно приходит день расплаты. Я думал, что расплатился на том берегу. Оказалось — лишь взял отсрочку.

Он обернулся. И — странное дело — на губах его была не тревога, а та легкая, почти веселая усмешка, которую хорошо помнили матросы «Арабеллы»: усмешка человека, чье судно снова несет к бою, и который, видит Бог, по этому бою истосковался.

— Как ваше имя теперь, сеньор?

— Теперь — Диего Оканья, торговец. Прежде — другое. Имена дешевы, дон Педро. Дороже стоит то, что под ними.

— Верно сказано. — Блад протянул руку — открыто, без опаски. — Благодарю вас, дон Диего. Вы честный человек, а честность в наших широтах встречается реже золота. Отобедайте со мной. А мальчику передайте — если свидитесь, — что губернатор Ямайки не бегает от чужих обид. Пусть приходит. Только пусть помнит: его отец тоже приходил.

Гость поглядел на него долго. Потом надел шляпу.

— Передам, — сказал он. — Хотя, сдается мне, дон Педро, вы уже и сами ждете не дождетесь, когда он придет.

И он был прав. Море не отпускало Питера Блада. И, если говорить начистоту, — Блад этого вовсе и не хотел.