Телефон, или Как я одну гражданку на именины в трауре снарядил

Вот говорят: телефон в коридоре — это, гражданин, связь и полное тебе уважение. Снял трубку — и весь свет при тебе: хочешь в аптеку, хочешь к тетке в Лугу. Врут, братцы мои. Я через один этот аппарат соседку на именины в трауре снарядил, весь коридор перессорил и сам под конец звания лишился. А ведь старался. Для общества старался, не для себя.

Повесили нам телефон по весне. Черный, увесистый, на стенке — аккурат промеж моей двери и двери гражданина Спирина. И сразу вопрос ребром: кому дежурить? Кому трубку снимать, кому записывать?

Молчат.

Восемь дверей — и ни звука. Оно понятно: дело тонкое. Скажешь не туда — виноват потом до самого гроба. Ну я и выступи. По доброте. По дурости, вернее сказать.

— Я, — говорю, — граждане, возьму на себя. Почерк у меня аккуратный, голова холодная.

И вошел, доложу вам, во вкус. Завел тетрадочку в клеточку. Карандашик на ниточке привязал к гвоздику — чтоб не сперли, потому как у нас в коридоре если что плохо лежит, оно тут же и хорошо пойдет. Кто позвонит — записываю честь по чести: от кого, кому, по какому такому делу. Две копейки за разговор — будьте любезны в кружку. Порядок.

И до того я в это дело врос, что стал по субботам жилетку хорошую надевать. Ту, с перламутровыми. Сижу под аппаратом, будто дежурный по узлу связи, и на весь коридор строгий такой. Мне уж и кланяться начали. «Как там, — говорят, — Пал Егорыч, на линии?» А я солидно: «На линии тихо».

Вот на этой самой гордости меня, братцы, и подкосило.

Суббота. Вечер. Звонит. Снимаю.

— Спирину позовите! Сестра из Луги! Скажите: завтра именины у Клавдии, приходите к семи, с пирогом, весело будет!

Трещит в трубке — спасу нет, будто кошку за хвост тянут. Я на бумажку черкаю: «Спириной. Завтра. Клавдия. Пирог. Весело». А сам гордый — вон, мол, какие через меня радости летают.

Не успел дописать — опять звонок. Другой голос, глухой, скорбный:

— Гражданке Спириной. От двоюродных. Бабушка Марфа преставилась. Похороны завтра, в черном приходите, на Разъезжую, восемь.

Я и это на бумажку. Тороплюсь, линия дорогая. «Спириной. Завтра. В черном. Разъезжая, восемь».

Две бумажки. Обе одной гражданке. Обе на завтра. Ну я их под дверь и сунул — обе разом, чтоб не бегать дважды.

А вот тут, братцы, вся подлость и вышла. Спирина, женщина глазами слабая, ночью в потемках их читала. И склеилось у ней в голове из двух бумажек одно. Что бабушка Марфа померла — да на именинах. К семи. С пирогом.

Наутро выходит.

В черном платке. Лицо скорбное. В руках — пирог с капустой, здоровенный, на противне, полотенцем накрытый. И венчик бумажный из искусственных цветов на локте болтается.

— Ты, — говорю, — Марья Тихоновна, куда это в таком виде?

— Как куда, — отвечает и слезу платком давит. — К Клавдии. Бабушку хоронить. Ты ж сам записал: с пирогом и весело.

Я и обмер.

А разъяснять некогда — она уж на трамвай. Прибыла, значит, на именины к Клавдии, где народ гуляет, гармошка, и все веселые. А она входит — в трауре, с венком, и пирог на вытянутых руках, как на поминки. И громко, на всю комнату: «Царствие небесное!»

Что там было — я лично не видал. Но говорят, именинница Клавдия чуть со стула не сомлела. Потому как ей на живую голову собственные похороны справили. А двоюродные с Разъезжей весь день бабушку Марфу ждали — с той, настоящей, у которой уж и оркестр нанят. И никто не пришел. Одна Спирина ко всем сразу — да не туда.

Вернулась она к ночи. Без пирога. Пирог, говорит, там съели — из вежливости, чтоб добро не пропадало.

И встала передо мной весь коридор. Восемь дверей.

— Отобрать, — говорят, — у него телефон! Он живого человека хоронит, а покойника на пляски зовет!

Я было за жилетку, за перламутровые:

— Граждане! Я что услышал, то и записал! Это линия врет, не я! Трещит она, проклятая!

Не слушают. Отняли тетрадочку. Карандаш с ниточки срезали. Копеечную кружку конфисковали в общий фонд. И посадили дежурить бабку Феклу — которая, между нами, глуха как валенок и пишет одни закорючки.

Вот теперь и живем.

Звонит телефон — а никто не берет. Фекла не слышит, а прочие боятся: вдруг опять кого не туда снарядят. И трубка звонит, звонит, разрывается на весь коридор — а восемь дверей на меня косятся. Мол, иди, Пал Егорыч, твоя специальность.

А я не иду.

Сижу у себя, жилетку с перламутровыми надел — и не иду. Гордость, братцы, она ведь тоже вещь казенная: раз у человека отняли — обратно уж и даром не выпросишь. Пущай сами хоронят. Кого хотят и куда хотят.