Тариф «Тихий час»

Полшестого. Будильник орал в пустоту — Нина все равно уже не спала так, чтобы ее можно было разбудить.

Она села на край кровати, стянула с головы ободок. Тонкий, теплый изнутри, как обруч для волос. На виске мигнул и погас синий огонек. «Сеанс завершен. Спасибо, что делитесь отдыхом». Восемь часов полного, глубокого сна ушли по проводам туда, где за них кто-то заплатил.

А ей осталась серость под глазами.

В приложении капнуло: 640 рублей за ночь. За вычетом комиссии — пятьсот с копейками. Она смотрела на цифру, и цифра ей нравилась больше, чем самочувствие. Так уж вышло. Пятьсот рублей — это два занятия с репетитором, если делить по-честному, или полтора, если репетитор поднимет цену. А он поднимет. Кирилл сдает через год, и все сдают через год, и рынок есть рынок.

Как это работает, Нина толком не понимала и понимать не хотела. Ободок снимает с тебя глубокие фазы — те самые, из-за которых утром человек чувствует себя человеком, — пакует и отдает покупателю. Покупатель ложится со своим ободком, ставит «принять сеанс» и высыпается за твой счет. Ты отдаешь отдых. Себе оставляешь дрему, из которой выныриваешь каждые сорок минут, будто тебя дергают за леску.

Бессонные богатые. Выспавшиеся бедные. Кто-то же должен был это придумать.

На работе — а работала Нина медсестрой в поликлинике номер шесть, на Первомайском, — к обеду она держалась на кофе и упрямстве. Руки делали свое сами: набрать, спустить воздух, найти вену. Вены она находила и в полусне, с закрытыми, считай, глазами. Голова при этом была где-то отдельно, за мутным стеклом. Пациенты этого не замечали. А если б заметили — что бы сказали? Что медсестра устала? Медсестра всегда устала, это часть униформы.

Дома был Кирилл, пятнадцать лет, наушники, спина колесом над учебником. Хороший мальчик. Молчаливый с тех пор, как два года назад не стало Андрея.

Про Андрея Нина старалась не думать в лоб. Думалось по касательной. Вот его кружка на верхней полке — рука не поднималась выбросить. Вот его почерк на старом списке покупок под магнитом. Вот дача в Солотче, куда они больше не ездят, потому что без него там нечего делать, только смотреть на заросшие грядки и слушать, как гудят слепни над забором.

Андрей ушел быстро. Сосуд в голове, врачи развели руками. Сорок один год. Собирались в отпуск, а поехали в морг за справкой.

Первый год Нина видела его во снах почти каждую ночь. Он приходил обыкновенный, живой, в той дурацкой панаме, и они опять что-то сажали, спорили про рассаду, и она просыпалась мокрая от слез, но это были хорошие слезы. Живые.

А потом сны кончились.

Она не сразу поняла почему. А потом сложила: она же продает глубокий сон. Сны живут там, в глубине. Уходят вместе с фазами — по проводам, к покупателю. Она отдавала Андрея вместе с отдыхом и даже не знала об этом. В договоре, конечно, было написано — где-то в пункте про «сопутствующий сенсорный контент». Кто ж его читает, тот договор.

Был один покупатель. Постоянный.

В приложении их обозначали буквами, лиц не показывали. Большинство брали ночь у кого придется — что дешевле, то и берут. А этот, «Г.С.», уже четвертый месяц выкупал только ее ночи. Платил вдвое. Оставлял оценку — пять звезд, всегда, — и один раз написал в отзыве странное: «Спасибо. Вы не представляете, кому вы вернули лето».

Нина тогда пожала плечами. Мало ли психов. Платит — и ладно.

В ту ночь приложение легло. Сервер, техработы, «приносим извинения». Ободок не подключился. Первый раз за долгие месяцы Нина спала сама. Целиком. Своим сном.

И приснился Андрей.

Панама. Солотча. Гудят слепни. Он стоял у забора, вытирал руки о штаны и смеялся над чем-то, что она не расслышала, — и рядом с ним, на скамейке, сидел старик. Спиной. Нина во сне не видела лица, только сутулую спину в старой ветровке и седой затылок. Старик смотрел на Андрея так, как смотрят, когда боятся моргнуть и упустить.

Она проснулась. Пять утра. Сердце колотилось — не сжималось, а колотилось, будто хотело выломать ребра и убежать.

Старик. Она знала эту спину.

Георгий Степанович. Отец Андрея.

Они не разговаривали два года. С самых похорон. Тогда, у гроба, старик сказал ей что-то злое и несправедливое — про то, что она недоглядела, что надо было раньше к врачам, — сказал от горя, конечно, люди от горя говорят черт-те что, но слова остались, встали между ними стеной. Он ушел, не попрощавшись. Не звонил. Она — тоже.

Г.С. Георгий Степанович.

Нина села в кровати и долго смотрела на темное окно, где над крышами соседней девятиэтажки уже разжижалась ночь. Складывала. Он нашел ее в приложении. Может, случайно — а может, искал. Узнал ночи снохи. И четыре месяца выкупал их — все до одной, вдвое дороже, лишь бы никому не досталось, — чтобы каждую ночь приходить туда, в Солотчу, к сыну. В ее сны. К живому Андрею в дурацкой панаме.

«Вы не представляете, кому вы вернули лето».

Он не отдых покупал. Он покупал сына. Единственное место, где Андрей еще сажал рассаду и смеялся, — было в ее голове, а она это место продавала по шестьсот сорок рублей за ночь, не глядя, кому.

Весь тот день Нина ходила сама не своя. Дома села к телефону, открыла приложение. Палец завис над кнопкой «отключить сеансы». Одно нажатие — и сны вернутся ей. Она снова будет видеть Андрея. Каждую ночь, как в первый год. Только себе.

И старик останется ни с чем.

А еще — репетитор. Кирилл. Пятьсот рублей за ночь.

Она сидела так, наверное, час. Может, полтора — кто считал. Кофе остыл в кружке. В той самой, андреевской, которую она все-таки достала сегодня с верхней полки, сама не зная зачем.

Потом Нина закрыла приложение и набрала номер, который два года не трогала. Долго слушала гудки. Старик снял на шестом.

— Георгий Степанович, — сказала она, и голос сел. — Это Нина. Вы... вы приезжайте. К нам. Кирилл вырос, вы его два года не видели. Он на Андрея похож стал, ужас как.

На том конце молчали. Потом старик кашлянул — так кашляют, когда прячут не кашель.

— А сны? — спросил он тихо, будто в этом было все, чем он жил. — Сны-то... не отключай, дочка. Христом-богом.

— Не отключу, — сказала Нина. — Приезжайте живого смотреть. А спящего... спящего пополам будем.

Она договорилась с приложением в тот же вечер: ночи через одну. Одну — ему, в Солотчу, к сыну. Одну — себе. Пятьсот рублей в две ночи вместо каждой; репетитора пришлось урезать до одного занятия, Кирилл, узнав почему, сказал только «нормально, мам, я и сам разберусь», и разобрался ведь, поступил.

За это она платила половиной своих встреч с мужем. Раз в двое суток Андрей приходил к ней — в панаме, живой, смеющийся. А в другую ночь уходил к отцу.

Старик стал приезжать по субботам. Сидел с Кириллом над задачами, привозил свою рассаду в стаканчиках из-под сметаны. Про сны они с Ниной не говорили вслух — только иногда, за чаем, он вдруг замолкал и смотрел в окно, и она знала, чью спину он там видит.

Делить мертвого на двоих — так себе арифметика. Но живых у них тоже было двое. И как-то это сходилось.