Та, кого не помнят

Милава находила потерянное.

Не гадала, не ворожила на воске, не шептала над водой — этого добра в Плесове и без нее хватало, на каждом углу сидела бабка с миской. Милава делала иначе. Дай ей вещь, которую держал пропавший, — варежку, пуговицу, обкусанный гребень, — и она зажмет ее в кулак, замрет, будто прислушивается. А после в пальцах у нее натянется нить. Тонкая, как паутинка после дождя, и никому, кроме нее, не видная. Потянешь за ту нить — и она поведет. Через торг, через мост, через овраги за околицей — прямо к тому, кого ищут.

Ни разу не соврала нить. За семь лет — ни разу.

Вот только платят за такую находку не серебром.

Платят ее лицом.

Кого Милава найдет — тот ее забудет. Начисто, будто и не было. И тот, кто просил найти, — тоже забудет. Отдашь ей вещь, скажешь имя, дождешься, пока приведут потерянного, — а потом посмотришь на нее пустыми глазами: кто такая? откуда? чего надо? И пойдешь себе, ведя за руку вновь обретенное, и не вспомнишь ни лица ее, ни голоса, ни того, что она для тебя сделала.

Оттого в торговом Плесове — большом, шумном, на самой излучине реки, где баржи с солью да лен, где ор менял и запах жареной рыбы, — Милаву знали помалу и накоротко. Узнают, приведут беду, попросят. Она сделает. И назавтра встретят на мосту, как чужую.

Одиноко ли ей было?

А как ты думаешь.

Она и сама, бывало, забывала, какое у нее лицо, — некому было отразить. Держала дома осколок зеркальца, да редко в него смотрела: там все та же женщина, за тридцать, с усталыми глазами и русой прядью, что рано взялась инеем. Женщина, которую весь город знает и не помнит.

Впрочем, был у Милавы один ларчик. Липовый, с прогоревшим боком — из погорелья вытащила когда-то. И в ларчике том лежали не деньги. Пуговица. Ленточка выгоревшая. Медный грошик со сквозной дыркой. Обломок гребня. Каждая вещица — от того, кого она нашла и кто ее забыл. Она их не отдавала обратно. Оставляла себе. Потому что кто-то же должен помнить, что эти люди были потеряны и вернулись. Кто-то же должен. Раз никто больше не помнит саму Милаву — пусть хоть она помнит их всех.

К ней прибежали в сумерках, когда с реки уже повалил первый снег — крупный, мокрый, липнущий к ставням.

Мужик. Молодой еще, рыбаком пахнет — дегтем да чешуей. Без шапки, волосы в снегу, глаза дикие.

— Ты Милава? Находчица?

— Я.

— Найди. — Он сунул ей в руки крохотную варежку, вязаную, с оборванной тесемкой. — Сынок. Первушка. С утра на торгу пропал, я на минуту к весам отошел, монету доспорить, а его нет. Весь торг обегал. Люди говорят, к реке видали, как шел. А там полынья, там… — Он задохнулся. — Снег валит. Замерзнет он, слышишь? Найди.

Милава взяла варежку.

Маленькая. Теплая еще будто — от его кулака, не от мальчишкиной руки. Она уже знала, что скажет «да», — она всегда говорила «да», в этом и была ее беда, и ее единственное, что осталось от человека доброго.

Но сказать надо было и другое. По правде.

— Ждан, — она угадала имя, как иногда угадывала, — послушай меня раз в жизни внимательно. Я его найду. Нить не врет. Но плата за меня такая: когда я его выведу, вы оба меня забудете. И ты, и он. Не вспомните ни лица, ни того, кто вас свел. Я для вас стану — никто. Понял?

Он смотрел на нее, не понимая. Потом мотнул головой:

— Да хоть память всю забери. Хоть имя свое забуду. Только сына верни.

Вот так они все и говорят.

И Милава кивнула.

Она зажала варежку в кулак. Закрыла глаза. Прислушалась — к тому тихому, тянущему, что просыпалось в пальцах, когда рядом была вещь потерянного. И нить натянулась. Слабенькая — мальчонка мал, след тонок, — но живая. Живая! Значит, жив.

— Идем. Быстро.

Они выскочили в снег.

Нить вела к реке — Милава шла на нее, как идет лодка на дальний огонек, не разбирая дороги. Через торг, где уже гасили лотки. Мимо соляных амбаров. Вниз, к черной воде, где у самой полыньи лед был тонок и опасно синел.

Нить свернула вправо. К лодочным сараям.

Первушка сидел там — в перевернутой на бок старой плоскодонке, забился под нее, как зверек в нору. Мокрый, синий, зуб на зуб не попадает. Пошел, видать, за уплывшей шапкой, испугался полыньи, спрятался — да и застрял в темноте, замерз, реветь уже сил не осталось.

— Первушка! — Ждан рухнул на колени, выволок сына, прижал, замотал в свой кожух. — Тут я, тут, живой ты мой…

Мальчонка уткнулся отцу в грудь и заплакал — тихо, с иканием, как плачут дети, у которых внутри уже кончился страх и осталась одна усталость.

Милава стояла в трех шагах, в снегу, и смотрела.

Она знала, что будет дальше. Всегда одно и то же. Она видела это столько раз, что могла бы отсчитать вдохи.

Ждан поднял на нее лицо. Счастливое, мокрое, с прилипшими ко лбу волосами.

И пустое.

— Спасибо тебе, добрая женщина, — сказал он вежливо, чуть растерянно — как говорят чужому, что случился рядом в добрый час. — А мы… разве мы знакомы? Ты не видала, откуда я шел-то? Домой бы нам, застудится.

— Вон туда, — Милава показала. — Прямо да налево, к рыбацкой слободе. Ступай. Согрей его молоком с медом.

— И то. Спасибо, добрая. — Он уже отворачивался, уже забыл. — Первушка, глянь, какая тетенька дорогу подсказала. Скажи спасибо.

Мальчик выглянул из отцовского кожуха. Посмотрел на Милаву — прямо, ясно, тем чистым взглядом, что бывает только у детей да у тех, кто чуть не умер.

— Спасибо, тетенька, — сказал он.

И тоже не узнал.

Они ушли в снег — двое, отец и сын, одна темная качающаяся тень на белом. Ждан что-то говорил, Первушка отвечал, оба уже забыли, что был на свете кто-то, кто вывел их друг к другу из темноты и холода.

Милава осталась.

Постояла еще. Снег ложился ей на плечи, на волосы, таял медленно.

Потом наклонилась. У самой плоскодонки, там, где сидел мальчик, валялась в снегу вторая его варежка — парная той, что грела ей руку весь путь. Оборвалась тесемка, обронил в спешке.

Она подняла ее. Отряхнула. Спрятала за пазуху, к сердцу.

В ларчик ляжет. К пуговице, к ленточке, к грошику с дыркой. Еще один, кого нашли. Еще один, кто вернулся домой и не будет ее помнить.

А она — будет.

За всех.

Ведь когда-то, давным-давно, маленькой, она сама потерялась на этом самом торгу. И никто за ней не пришел. Ни один человек не потянул за нить, чтобы вывести ее из темноты.

Вот она и ходит теперь. За тех, за кем некому.

Милава запахнула платок и побрела через белый, гаснущий торг — домой, где ждал ее липовый ларчик и осколок зеркальца, в котором отражалась женщина, которую весь город знал и никто не помнил.