Сын Обломова, или Диван о двух ножках

Прошло двадцать лет.

Тот самый Андрюша — мальчик, которого Штольцы взяли к себе после смерти Ильи Ильича, — вырос. Высокий, сухой, с быстрым, отцовским и в то же время совсем не отцовским взглядом. Инженер, строитель мостов, человек, про которого в конторе говорили с уважением и легкой завистью: «Этот далеко пойдет». Ольга Сергеевна, воспитавшая его как родного, гордилась им тихо, про себя, и только иногда, глядя на его лоб, вдруг замолкала на полуслове.

А он в тот вечер никуда не шел. Он лежал.

Осень. Дождь бил в стекла петербургской квартиры мелко, настойчиво, как приказчик, которому задолжали. На столе — чертежи, письмо от подрядчика, недопитый — впрочем, неважно. Важно, что Андрей Ильич лег на диван «на минуту», чтобы обдумать одну расчетную мелочь, и вот уже второй час обдумывал, как хорошо и покойно ничего не обдумывать.

В груди у него что-то мягко расправлялось. Как кошка, устроившаяся на солнце.

«Встать надо, — думал он. — Сейчас встану». И не вставал. За окном темнело. Где-то внизу, во дворе, кричал водовоз, хлопали двери, жизнь совершала свою вечную беготню — а здесь, на диване, было тепло, тихо и совершенно, до сладости, не нужно.

Он вдруг вспомнил отца.

Помнил он его смутно — халат, широкую руку, запах чего-то домашнего, ленивого, добротного. Помнил, как отец гладил его по голове и говорил: «Учись, Андрюша, только не спеши. Куда спешить-то». Штольц потом двадцать лет учил обратному: спеши, живи, не залеживайся, движение есть жизнь, стоячая вода — гниет. И Андрей спешил. Всю жизнь. И вот дожил до сорока — а внутри, оказывается, все это время лежал, свернувшись, тот, другой человек. Тот, в халате.

Он усмехнулся в темноту.

— Обломовщина, — сказал он вслух и сам удивился, как ласково, почти с нежностью произнес это слово, которым Штольц пугал его в детстве, будто нянька — букой.

Пришел слуга, спросил, подавать ли огонь.

— Не надо, — сказал Андрей Ильич. — Погоди. Хорошо так.

Слуга ушел, недоумевая. А барин лежал и думал — нет, не думал даже, а тихо плыл, как плывет лист по осенней воде, никуда, просто по течению. Ему представилась Обломовка, которой он никогда не видел: пруд, сонные мухи, пироги величиной с колесо, длинный, бесконечный, никем не тронутый полдень. Земля, где время не идет, а лежит рядом с человеком, как большая теплая собака.

«А что, если это и есть счастье? — подумал он и сам испугался мысли. — Что, если Андрей Иваныч всю жизнь бежал — а бежать-то было некуда, и не от чего, и незачем?»

За стеной часы пробили девять. Или десять. Он не считал.

Он заставил себя сесть. Спустил ноги. Пол был холодный, чужой, деловой. Чертежи белели на столе укоризненно. Мост через реку — его мост — ждал, чтобы его достроили, чтобы по нему прошли люди, поехали телеги, побежала та самая жизнь, которую он привык уважать больше всего на свете.

Он встал. Потер лицо ладонями. Зажег свечу — сам, не дожидаясь слуги.

— Нет, — сказал он комнате. — Нет, батюшка. Прости.

И сел к чертежам.

Но рука его почему-то дрожала над бумагой, и линия у него в тот вечер выходила кривая, ленивая, будто и она, эта твердая инженерная линия, тайно, стыдясь самой себя, тянулась не к мосту, а туда — в теплый, дремотный, пахнущий пирогами и детством полдень, которого никогда не было и который остался в нем навсегда.

Штольц, если бы увидел, покачал бы головой.

А покойный Илья Ильич — тот, может, и улыбнулся бы. Тихо. По-своему. Не открывая глаз.