Сухой лист

Проснулся я от того, что кто-то во дворе колотил по мячу — тугой, кожаный звук, будто хлопали в ладоши гиганты. Потолок надо мной был чужой. Побелка в разводах, лампочка на витом шнуре, и муха ходит по ней кругами, как по своим делам.

Пахло жареным луком и почему-то гуталином.

Я Костя. Тренер по мини-футболу, детская секция в спорткомплексе на окраине, зарплата так себе, но своя. Вчера — я точно помню — вчера я лег спать в своей однушке, поругавшись с квартплатой и посмотрев полматча. А теперь…

Календарь на стене. С трактором «Беларусь». Красным по белому: июнь, 1975.

Стоп.

Я сел. Панцирная сетка кровати подо мной взвыла на все голоса — так, что муха и та обиделась и улетела. За окном — двор. Не двор даже, а целый мир: пятиэтажки-хрущевки желтого кирпича, между ними веревки с бельем, лавочка у подъезда, а на лавочке — три бабки, как три сестры судьбы, и лузгают семечки в общую газету.

Уралмаш. Свердловск. Я это знал так же твердо, как свое имя, — хотя откуда, спрашивается.

В зеркале трюмо на меня глянул парень лет двадцати пяти. Худой, вихрастый, ухо оттопырено. Не я. Но и я — потому что двигался он ровно так, как думал я. Забавно устроена голова: паникует медленнее, чем следовало бы.

— Костька! — заорали снизу. — Дрыхнешь, что ли? Выходи, наши без тебя как без рук!

«Наши». Понятно. У Костьки, судя по всему, была своя жизнь, свои долги и свое место в этом дворе. И место это, кажется, было на футбольном пятачке.

Я натянул треники с вытянутыми коленками и сатиновую рубаху, сунул ноги в кеды «Два мяча» — те самые, синие, с белой полосой, за которыми у нас коллекционеры теперь охотятся, — и вышел.

Двор дохнул на меня летом. Теплой пылью, квасом из бочки на углу (желтая, пузатая, с очередью в пять человек и продавщицей в белом переднике), выхлопом «Москвича», нагретым асфальтом. Из открытого окна на втором этаже кто-то крутил пластинку — про черного кота, который живет да не тужит. И над всем этим — стук мяча.

На пятачке между домами гоняли пацаны и мужики вперемешку. Ворота — два портфеля с одной стороны, два кирпича с другой. Играли зло, по-настоящему, будто на кону не двор, а честь державы.

— Наконец-то! — ко мне подлетел рыжий парнишка лет семнадцати, в майке-алкоголичке. Витек, всплыло само. — Костя, ты чего кислый? В субботу же с «трубниками» рубимся. С Эльмаша приедут, целой оравой. Спорили на бочонок пива и на… — он замялся, покраснел, — ну, вобщем, спорили.

— На что спорили-то?

Витек отвел глаза.

— Толян с ихним Серегой из-за Лидки поспорил. Кто продует — тот к ней не подходит. Год.

Вот оно как. Я оглянулся. У бочки с квасом стояла девушка в ситцевом платье в горошек, с косой через плечо, и смеялась чему-то своему. Смеялась так, что даже бабки на лавочке на секунду перестали лузгать. Лида.

И я — то есть Костька — на нее, судя по тому, как екнуло где-то под ложечкой, был очень даже не равнодушен.

Мда. Приехали.

— Показывай наших, — сказал я.

Наши были — сборная солянка. Толян, здоровый, как трактор с того календаря, бил по мячу с такой силой, что тот улетал через забор к тете Вале, а бегал при этом, как беременный медведь. Витек — быстрый, но мяч терял, чуть на него дунешь. Дядя Гриша, слесарь, лет сорока, в кепке — этот, наоборот, стоял в защите намертво, но выше центра поля не выходил из принципа. «Мне года не те бегать», — сказал он и сплюнул.

Остальные шестеро — примерно так же. Каждый — сам по себе. Никто никому не отдает. Все хотят сами забить, всем двором в одни ворота, как в детстве.

Я стоял и смотрел, и во мне медленно, тепло, разворачивалось знакомое. То, что я умею. Единственное, что я, кажется, умею по-настоящему.

— Так, — сказал я. И хлопнул в ладоши. — Хватит. Все сюда.

Мужики удивленно подтянулись. Костька, видимо, раньше так не командовал.

— Толян. Ты не нападающий. Ты — стенка. Стой в центре, принимай, отдавай — и все. Один пас, максимум два касания.

— Да я ж голы бью! — обиделся трактор.

— Ты бьешь по тете Валиному огороду. Голы будет бить Витек. Витек, ты не тащи мяч через всех. Отдал — открылся — получил. Дал — беги. Понял?

— Э… а зачем?

И вот тут я застрял. Потому что как объяснить человеку из семьдесят пятого года то, что в мою голову вбивали двадцать лет спустя, — про «третьего лишнего», про «открывание в свободную зону», про прессинг и смену флангов? Слова-то у них другие. А суть — вечная.

— Затем, — сказал я медленно, — что один мяч бегает быстрее, чем любой из вас. Гоняйте мяч, а не ноги. Пусть он потеет.

Повисла тишина. Дядя Гриша сдвинул кепку на затылок.

— Слышь, а в этом что-то есть, — сказал он.

Три дня. У меня было три дня.

Мы тренировались по вечерам, после смены. Я гонял их так, как гонял своих десятилеток, только тут вместо десятилеток были дядьки с папиросами «Прима» за ухом и мозолями с завода. Ставил конусы — не было конусов, ставил кирпичи. Учил отдавать в одно касание. Учил Витька бить не в силу, а в угол — «целься не в ворота, целься в штангу, вратарь туда не успеет».

А еще — я вспомнил про сухой лист.

Это удар такой. Закрученный, когда мяч летит по дуге и в последний миг ныряет вниз, будто с него сдунули воздух. Падает, как осенний лист с ветки — оттого и название. В мое время этому учат по видео, замедляя каждый кадр. А здесь про такое только-только начинали болтать — мол, бразильцы что-то этакое творят.

Я поставил мяч в угол, метрах в двадцати от ворот, где стояла табуретка вместо вратаря.

— Смотрите.

Бил я косточкой, подъемом, чиркая по нижней трети мяча и заводя ногу вбок. Раз десять промазал — тело Костьки было чужим, непослушным, ноги не те. Бабки на лавочке уже начали комментировать. Но на одиннадцатый мяч пошел по дуге, обогнул воображаемую стенку и — щелк — сбил табуретку с ножек.

Во дворе стало тихо.

— Ты… как это? — прошептал Витек.

— «Сухой лист», — сказал я. И самому смешно стало от того, как торжественно прозвучало. — Тренируйся. К субботе один такой забьешь — с меня мороженое. Пломбир. По девятнадцать копеек.

Субботу я помню поминутно.

Жара. Пыль. Полдвора собралось смотреть — притащили табуретки, лавки, кто-то даже стул вынес с балкона на веревке. Бабки заняли ложу-лавочку. Продавщица кваса и та отвлеклась от бочки. А с Эльмаша и правда приехала орава — крепкие ребята, наглые, в настоящей форме, синие футболки с номерами, представляете. У наших-то — кто в майке, кто в рубахе с оторванным рукавом.

Серега, ихний, поплевал на руки и подмигнул Лиде. Лида отвернулась. Но щеки — я заметил — порозовели.

Толян рядом сопел, как паровоз.

— Спокойно, — сказал я ему тихо. — Ты стенка. Помнишь? Просто стенка.

Первый тайм мы горели. Ноль — два. Эльмашевские бегали быстрее, злее, привыкли играть строем. Наши по старинке кинулись всем скопом за мячом, забыли все, чему учились, и получили. Дядя Гриша орал из защиты благим матом.

В перерыве я собрал их в круг. Мокрые, красные, злые. Пахло потом и разочарованием.

— Слушайте меня, — сказал я. — Вы сейчас играете, как они хотят. Носитесь. А надо — как мы умеем. Пусть бегает мяч. Толян — стенка. Витек — открывайся. И держите край, левый край держите, там у них никого. Дядь Гриш, один раз, один-единственный раз выйди вперед. Прошу.

— Года не те, — буркнул он. Но глаза уже горели.

Второй тайм пошел иначе.

Мяч запел. Пас — стенка от Толяна — пас — Витек на краю — и назад, и снова, и вот эльмашевские уже не понимают, за кем бежать, устают, злятся. Один — два. Гол забил Витек, в одно касание, как учили. Двор взревел так, что голуби с крыши снялись все разом.

Потом дядя Гриша — «года не те» — вдруг пробежал полполя и вкатил второй. Сам обалдел. Стоял и смотрел на свои ноги, будто они ему не принадлежали.

Два — два.

И тут, за минуту до конца, Серега сбил Витька у нашего… то есть у их углового. Штрафной. Метров двадцать. Стенка.

Витек посмотрел на меня. Я кивнул.

Он поставил мяч. Двор затих — весь, разом, даже бабки перестали дышать. Лида стояла у бочки, прижав ладонь ко рту. Серега в стенке ухмылялся.

Витек разбежался — три шага — и ударил. Косточкой, по нижней трети, заводя ногу вбок. Точь-в-точь.

Мяч пошел по дуге. Обогнул стенку слева, полетел, кажется, мимо — эльмашевский вратарь даже не дернулся, — а потом взял и нырнул. Резко, вниз, будто с него сдунули воздух. В самую девятку.

Сухой лист.

Что было дальше — помню смутно. Помню, как Толян схватил меня в охапку и поднял, как ребенка. Помню, как дядя Гриша плакал и делал вид, что это пот. Помню бочонок пива, который выкатили под общий рев, и как бабки на лавочке орали «На-ши! На-ши!» тонкими голосами.

А еще помню Лиду.

Она подошла ко мне сама. Сквозь всю эту толпу, в платье в горошек, с косой через плечо.

— Это ты их научил, — сказала она. Не спросила — сказала.

— Они сами. Я только показал.

— Врешь ведь. — Она улыбнулась. И у меня опять екнуло под ложечкой — уже, кажется, не у Костьки, а у меня. — Пойдем, я тебе кваса налью. Бесплатно. У меня там тетка торгует.

Мы шли через двор, и я нес в руке теплый граненый стакан, и пахло пылью, и квасом, и чьим-то жареным луком из окна, и старой пластинкой про черного кота.

И вот тут, впервые за три дня, я задумался.

Там, в моем времени, у меня секция. Ипотека. Телефон, в котором вся футбольная мудрость мира. Матчи в записи, повторы, замедленная съемка каждого «сухого листа», какой только был на свете.

А здесь — двор. Стакан кваса. Девушка с косой. И десять мужиков, которые сегодня впервые в жизни отдали друг другу пас — просто потому, что я попросил.

Я отпил.

Квас был теплый, кислый, дрянной, если честно. Лучший, какой я пил.

— Слушай, — сказал я Лиде. — А ты в следующую субботу свободна?

И, знаете, впервые за эти дни мне совсем не хотелось обратно.