Стол на одного

Ашот не любил Строителей.

Улица была обычной — панельки, тополя, собаки, асфальт, всё как в тысяче других. Но название. Он каждый раз спотыкался языком, когда подтверждал диспетчеру (хотя диспетчер это было условно; никакого диспетчера, просто приложение, зелёная кнопка, «заказ принят») — «Стро-и-те-лей, двадцать пять». Два года в «Яндекс.Еде», и он всё ещё мысленно обращался к кому-то живому, представлял себе человека в наушниках, на другом конце провода. Может, это нормально. Может, нет. Без разницы.

Без четырнадцати час. Апрель. Самокат тянул как-то вяло, аккумулятор сдохла на холоде — хотя холод? Плюс семь, не то чтобы морозище, но батарея на холоде, зараза, сдаёт. Элджей пел в ушах, «Розовое вино», уже третий раз подряд; не потому, что Ашот это любил, просто забыл переключить, потом лень стало. Рюкзак оттягивал плечо: две картонные коробки и пластиковая бутылка. Две «Маргариты», кола. Ничего примечательного. Стандарт, что ли.

Дом двадцать пять обнаружился быстро — торцом к улице, серый, панельный, как и весь квартал. Девятиэтажка. Подъезд один, или два? Ашот светанул фонариком телефона на табличку, посмотрел. Один. Квартира двенадцать, значит — третий. Третий этаж.

Домофон не работал.

Не был сломан в смысле не работал совсем — экран светился, кнопки подсвечивались жёлтым, но нажми он на «12», хоть сто раз нажми — ничего. Ни звука. Ни щелчка. Как будто за номером двенадцать ничего не было: ни провода, ни абонента, ни квартиры, может быть, пустота просто.

Он позвонил по номеру из заказа.

Гудок. Ещё один. И ещё. Ашот уже готовился открыть таймер, начать отсчёт (восемь минут, потом можно писать «клиент не отвечает», система сама разберётся) — когда трубку взяли.

— Поднимитесь. Дверь открыта.

Голос. Потом Ашот не раз пытался его вспомнить, описать кому-то, может, себе в голос — не получалось. Не мужской, не женский; не старческий, не юношеский. Ровный, как автомат, как нейросетка, которая читает текст. Но в нём было что-то ещё; что именно — Ашот не понял и понимать не стал.

— Але, а какой подъезд? — спросил он.

Гудки. Разговор закончен.

Ладно.

Он подёргал дверь подъезда — та не заперта оказалась. Магнит болтался на одном единственном шурупе; второй вывернули (давно это было, наверное, месяц назад, или год; кто его знает, когда; кто-то вывернул, ушёл, и с тех пор — открыто для всех), и с тех пор дверь распахнута, безразлична, как плевок. Для курьеров, котов, сквозняков.

В лестничной клетке пахло.

Не чем-то конкретным — просто запахом. Плесень, может быть, или бетон сырой, или еда из чужих плит, которая остыла и просачивается вкусом сквозь стены. На втором этаже кто-то зарывал лук в масле (или нет, не зарывал — жарил). На площадке между вторым и третьим — смятый стаканчик из-под кофе, жёлто-чёрный логотип, «Вкусно, и точка»; Ашот переступил через него, даже не глядя.

Третий этаж.

Три двери в ряд. Десятая — чёрная, железная, кожзамом обшита, глазок в центре. Одиннадцатая — деревянная, старая, облупившаяся, номер нарисован от руки белой краской. Двенадцатая. Открыта.

Не настежь — приоткрыта, может быть, на пять сантиметров, или на восемь, кто измерять будет. Из щели сочилась жёлтая полоса света (лампочка накаливания, тёплая, ламповая, как из прошлого века, не светодиод). Свет падал на серый бетон лестницы и выглядел странно — гостеприимно, что ли.

Ашот постучал.

— Доставка! «Яндекс.Еда»!

Тишина.

Но не обычная, не та, которая всегда везде. Эта была другой. Полная. Абсолютная. За дверью — ни гудения холодильника (он гудит всегда, всегда, это фон, его не замечаешь, но если его нет, то вот становится известно, что его нет), ни телевизора, ни звуков квартиры. Ничего. Как вакуум. Как коридор в космосе.

Он толкнул дверь.

Коридор узкий, чистый. Обои — бежевые, без рисунка, как в больнице. Пол линолеум, тоже бежевый. Вешалка для курток — пуста, голая, никаких вещей. Полка для ключей — ни пыли, ни ничего. Как будто квартиру только что сдали в аренду и никто ещё не заселился, но при этом свет горит, и из кухни тянет теплом. Не запахом, именно теплом, как от батареи.

«Розовое вино» пел припев в левом наушнике; Ашот вынул его, остался только с музыкой справа.

— Алло? Доставка!

Коридор — четыре шага. Кухня направо, комната прямо, ванная налево (дверь закрыта). Ашот заглянул в комнату.

Пусто.

Совсем. Не кровати, не шкафов, не штор; окно обнажённое, с улицы фонарь кидал прямоугольник грязного света на стену. Паркет — старый, жёлтый, ёлочкой, чистый, без пыли, хоть зеркало и полируй. В углу — розетка, и из неё торчал провод с зарядником, не включённый никуда, просто воткнутый, провод аккуратно свёрнут кольцом. Зачем? Для чего? Кому нужен зарядник без телефона, без смысла?

Ашот вошёл в кухню.

Стол.

Обычный, не новый, ДСП под дерево, ножки металлические, они скрипели (или нет, не скрипели, просто он себе придумал). Накрыт на одного — белая фарфоровая тарелка (не пластик, настоящий, с синей тоненькой каёмкой), вилка слева, нож справа, хрустальный бокал, тяжёлый, с пузырьками воздуха в стекле, салфетка бумажная, сложена треугольником. И листок.

В клеточку, из обычного блокнота. Почерк ровный, мелкий, как на чертеже; буквы стояли по линейке, словно их ученица первого класса писала в тетради. Стерильный почерк. От этой идеальности Ашоту стало не по себе — не страх, нет, не то (страх был бы нормален), а какой-то мерзкий дискомфорт, неловкость, словно он посмотрел на чужое нижнее бельё.

«Поставь пиццу. Садись. Ешь. Не уходи.»

Он прочитал. Перечитал ещё раз. Четыре предложения. Четыре точки. Без пожалуйста, без объяснений. Приказ. Императив — слово из школы, помнил. Просто приказ.

Холод пробежал по рукам — не из груди, именно по рукам, по предплечьям, как если бы кто-то провёл кубиком льда. Неправильность. Всё вокруг было неправильным: пустая квартира, стол, записка с командой, голос без возраста в телефоне. Но неправильность эта была тихой, вежливой, аккуратной, как тот почерк. И от этой вежливости было хуже.

Ашот вынул из рюкзака коробки. Две «Маргариты», колу. Поставил рядом с тарелкой. Жёлто-красные коробки смотрелись на этом столе как чужеродный предмет — как кроссовки на паркете театра, как ошибка, которую вот-вот заметят и начнут ругать.

Он стоял и смотрел на записку. На эту чертёжную ровность букв.

«Не уходи.»

В ванной щёлкнуло что-то. Тихо. Один раз. Как замок, или как кран, или просто дом старый, панельный, там всё трещит, щёлкает, живёт своей жизнью.

Ашот ушёл. Не бежал — нет, ходил, но быстро, как-то напряжённо, как будто спешил куда-то. Коридор — четыре шага. Дверь. Лестница. На площадке между третьим и вторым лежал тот же стаканчик. Второй этаж — лук пахнул; его всё ещё жарили, либо прошлый день жарили, либо он просто остался в воздухе. Первый. Подъезд. Улица. Дыхание.

Самокат ждал там же. Ашот сел, нажал на газ, и «Розовое вино» снова запело про облака, про дым, про что-то розовое, и он наконец выключил, переключил на рандом, ему было всё равно что слушать, лишь бы не это; песня теперь была испорчена, привязана к бежевым стенам, к хрустальному бокалу и к этому почерку, который царапал горло изнутри.

До конца смены осталось два заказа. Оба нормальные: люди, которые открывают двери, говорят «спасибо, до свидания», живые люди, с лицами, с запахом жизни. Один мужик даже сотню дал — мятую бумажку, наличкой; Ашот взял и обрадовался не деньгам (деньги — фигня), а самому факту: мужик был реальный. С щетиной, в семейных трусах, с кошкой, которая тёрлась об ногу. Живой.

Смена закончилась в три. Домой — съёмная студия на Бабушкинской, восемнадцать квадратов ужаса — Ашот лёг и не спал. Лежал. Думал про квартиру двенадцать. Про то, что не посмотрел имя — может, имени и не было (как проверить?). Про зарядник. Зачем оставлять зарядник в пустой квартире? Какой смысл? Для кого?

Для него?

Бред.

Утром — пуш-уведомление. «Яндекс.Еда». «Вам оставили отзыв!»

Пять звёзд.

«Спасибо, Ашот. В следующий раз останься.»

Он открыл профиль. Аватарка — серая тень, дефолтный силуэт. Имя — поле пусто. Телефон — нажал позвонить, и система сказала: номер не существует. Не абонент недоступен, не не обслуживается. Не. Существует. Как будто этого человека никогда не было, как сон, как придумка.

Ашот удалил уведомление. Закрыл приложение. Открыл. Отзыв на месте. «В следующий раз останься.» Закрыл снова.

Через неделю уволился. Не потому что это (нет, конечно, не потому что это), просто устал работать, нашёл место на складе, Wildberries в Подольске, всё нормально, деньги платят, что ещё нужно.

Но.

Раз в месяц, может, реже — приходило уведомление. «Яндекс.Еда». Он давно удалил приложение, аккаунт закрыл, даже сим сменил, но пуши приходили. Одно и то же:

«Новый заказ: 2 пиццы «Маргарита», 1 Кола. Адрес: ул. Строителей, д. 25, кв. 12.»

Он не принимал. Никогда. Уведомление исчезало через минуту, телефон работал нормально, и Ашот рассказывал себе — глюк, баг, ошибка сервера, бывает, в сети всё может случиться.

Но по ночам — особенно если не спалось, если тихо, если около одного ночи, когда все спят, а ты ещё нет — он слышал музыку. «Розовое вино». Не из наушников, не из телефона. Откуда-то. Издалека, из-за стены, из-за окна (нет, не из окна), ближе. Как будто мелодия внутри стен, внутри дома, или внутри его самого, где-то в грудной клетке, между рёбер.

Он ни разу не вернулся на Строителей.

Но иногда — особенно в 1:30, когда не спится — ему кажется: стол в квартире двенадцать всё ещё накрыт. Для одного. Тарелка, вилка, нож, бокал; записка на столе. Пиццы, конечно, нет — они давно протухли, развалились, но это неважно, потому что записка говорит «не уходи», а Ашот уходил, и теперь что-то (он не знает что; не хочет знать) ждёт, когда он вернётся. Когда примет заказ. Когда вернётся на Строителей.

И он вернётся. Не потому что сам захочет — потому что заказ рано или поздно примется сам.

Без его воли.

Как магнит.