Сор к сору, или Как я подмела чужой проспект

Дворник встает раньше всех. Раньше дворника встает только другой дворник — из соседнего двора, и исключительно назло.

Любовь Петровна Ковшова мела двор на улице Калинина девятнадцать лет. Пять утра, темень, минус пятнадцать, движок-скребок наперевес, на поясе — мешочек с пескосолью. И одна истина, вбитая в голову крепче пенсионных начислений: с грязью не воюют. Грязь — она как вода, у нее свой норов и свой уклон. Воевать будешь — надорвешься и все равно проиграешь. А вот управлять — это можно. Мети по ветру, не против. Соль сыпь туда, где лед намерзнет к обеду, а не где он уже есть. Знай, куда стечет вода, когда потеплеет, — и расчищай сток заранее.

Простые вещи. Только никто ж их не знает, кроме дворников да еще, может, бога.

В то утро по двору поползла странная поземка. Серая. Не снег — снег белый и легкий, а это стелилось плотно, вязко, будто кто рассыпал золу пополам с туманом. Люба пригляделась. Понюхала (профессиональное). Пахло пылью и чем-то кислым, вроде погреба.

— Это еще что за прелесть, — проворчала она и, как всякий нормальный дворник, ткнула непонятное скребком.

Скребок зазвенел. По лезвию пробежала синяя искра. Перед глазами вспыхнуло — прямо в воздухе, как ценник в магазине, — голубое окошко с четкими буквами:

[Контакт с Серью. Чутье к Сору пробуждено.]

А потом двор на Калинина сложился и пропал.

Раскрылся Люба на мощеной площади — огромной, в клубящемся сером мареве, под чужим небом цвета старой простыни. Со всех сторон вставали дома — высокие, тесные, вкривь и вкось, по колено залитые той самой серой дрянью. Дрянь шевелилась. Кое-где она сбивалась в комья, комья уплотнялись, отращивали короткие лапы и слепые морды и ползли, оставляя за собой пылевой след. Мерзкие. Как ожившие катышки из-под дивана, только с кошку ростом.

Перед носом висело окошко.

[Уровень 1. Метла: 2. Навык: Чистый участок.]

— Ну здравствуйте, — сказала Люба окошку. Окошко не ответило.

Разобралась она быстро — не девочка, паники на такое уже не хватало. По площади метались люди в серых балахонах, с метлами, у которых прутья светились холодным огнем. Гильдия Метельщиков, как выяснилось позже. Они с криком налетали на серых тварей — их тут звали сорники — и лупили огненными метлами, жгли, расшвыривали. Сорник вспыхивал, рассыпался облаком серой пыли —

и из этого облака через минуту слипались два новых.

Люба смотрела на это минут пять. Или десять. И в груди у нее закипало знакомое, тяжелое, профессиональное раздражение — то самое, с каким она девятнадцать лет смотрела на жильца, что метет окурки с балкона вниз, себе же под окна.

— Да кто ж так метет, — не выдержала она наконец. — Против ветра только дурак метет. Вы ж его не убираете. Вы его размазываете.

На нее обернулся Метельщик — молодой, чумазый, с обгоревшими бровями.

— А ты кто такая? Новенькая? Серь не выметешь, баба. Серь только выжечь можно.

— Выжечь, — повторила Люба. И посмотрела на площадь по-настоящему. Как на двор.

А площадь имела уклон. Любой камень, любая мостовая имеет уклон, вода дура, она сама покажет куда. Серь стекала в низкую часть, к западу, где между двумя домами чернел провал — забитый, заросший коростой сток. Старый ливневый коллектор, которым, судя по виду, не пользовались поколениями. Зато сверху, с востока, по утрам тянул ровный ветер — она его уже спиной чуяла, как чуяла сквозняк в своей подворотне.

Ветер — с востока. Уклон — на запад. Сток — на западе и забит.

Господи, да это ж элементарно.

[Чутье к Сору: обнаружен поток. Уклон 4°. Ветер попутный.]

— Эй, — сказала Люба Метельщику. — Огнем больше не махай. Ты споры разносишь, бестолочь. Веди к старшему. Я вам ваш город за два утра размету. Если руки есть.

Старший — Гильдмейстер, сухой дядька с лицом как несмазанная петля, — слушать не хотел. Потом захотел, потому что сорники как раз прорвали нижний ярус, где жили те, кто победнее, и там уже кричали. А когда кричат — слушают даже дворника.

План был простой до стыдного.

Первое: не жечь. Собрать всех, у кого есть метлы, в одну линию поперек площади, лицом на запад, спиной к ветру. И мести. Не каждый сам по себе, а разом, стеной, одним длинным валом — толкать Серь вниз по уклону, помогая себе ветром. Серь не огонь любит. Серь, как всякая грязь, терпеть не может, когда ее собирают в кучу и лишают простора.

Второе — и тут была цена. Сток на западе забит, и в него надо спуститься и вскрыть. А в стоке, в теплой сырой темноте, жил, само собой, самый жирный сорник — с корову, не с кошку. Полезла Люба. Кто ж еще. Девятнадцать лет по колодцам и подвалам, где прорвало трубу, — ей ли бояться темноты с запахом погреба.

Ломом (земным, своим, который попал вместе с ней — единственная родная вещь в этом мире) она сшибла коросту с решетки. Тварь в темноте зашевелилась. Люба не стала драться. Люба открыла заслонку — ту, что веками держала воду, — и вся серая река, которую сверху гнали метлами, обрушилась в коллектор разом. Вместе с жирным сорником. Его просто смыло, как смывает все, что забыло про уклон и напор.

Наверху площадь очищалась на глазах. Серое марево отступало, и под ним проступал настоящий камень — светлый, в разноцветных плитках, которого тут, похоже, лет сто не видели.

Лому Люба лишилась. Его заклинило в заслонке, и доставать было нельзя — вода шла. Постояла она над черным провалом, где утонула единственная родная железка, и вздохнула. Ну, лом. Хороший был лом, тагильский. Жалко.

[Уровень 3. Метла: 5. Сила: 4. Новый навык: Управление потоком.]
[Внимание: источник Серь не устранен. Поток возобновится.]

Вот это последнее окошко Любе не понравилось.

Она вытерла руки о фартук, отдышалась. Гильдмейстер смотрел на нее — уже без спеси, а с той особой, нехорошей задумчивостью, с какой начальство смотрит на подчиненного, который оказался умнее. Такое, Люба знала, добром не кончается. Нужный ты им, пока метешь. А как перестанешь быть нужной — припомнят и лом, и слова про бестолочь.

Но не это было главное.

Главное — откуда вся эта Серь вообще лезла. Сток она открыла, уклон нашла, ветер поймала. А вот наверху, откуда серая река текла изначально, в самой высокой точке города, над всеми крышами торчала одна башня. И из ее разбитого верха, тонко и ровно, будто кто-то там, наверху, аккуратно и методично сыпал золу в мир, тянулась серая струйка.

Кто-то сорил. Сверху. Нарочно.

[Квест: Найти исток Серь. Награда неизвестна.]

Люба поправила платок. Девятнадцать лет на Калинина научили ее одной вещи, которую не знала вся эта огненная Гильдия: бесполезно мести двор, пока жилец с девятого этажа сыплет окурки вниз. Сперва поднимись. Поговори. По-хорошему.

— Ну что, — сказала она башне. — Пойдем знакомиться, сосед.

И взяла чужую светящуюся метлу. Своя-то утонула.