Солёная кровь

Дина ныряла ночью. Не потому что смелая — потому что днём на рифе толпы туристов с подводными камерами, а ей нужна была тишина. Абсолютная, чёрная, давящая на перепонки тишина тёплого моря.

В ту ночь на глубине двадцати метров она увидела его.

Мужчину без акваланга. Без маски. С открытыми глазами. Он висел в воде — неподвижно, как медуза, — и улыбался. А вокруг него вода светилась: бирюзовое, зеленоватое сияние, будто кто-то разлил флуоресцентную краску.

Дина чуть не выплюнула загубник.

Она была морским биологом. Три года на станции в Дахабе, диссертация по ночной биолюминесценции, двести сорок погружений (она считала). Она знала, как светятся динофлагелляты. Она знала, как выглядит ночной планктон, потревоженный движением. Это — было не оно.

Человек. Живой. Без снаряжения. На двадцати метрах.

Он повернул голову — медленно, как во сне — и посмотрел на неё. Глаза были тёмные; в сиянии планктона они казались чёрными. Он поднял руку. Не «помоги» — скорее «привет». Или «подожди». Или — она не знала.

Дина всплыла. Быстрее, чем следовало. На поверхности долго дышала, вцепившись в борт лодки, и тряслась — не от холода.

Лодочник Хасан спросил: «Что?»

— Ничего, — сказала Дина. — Рыба большая.

Хасан хмыкнул. Он не поверил. Она — тоже.

На следующую ночь она вернулась. Одна. Без Хасана, без напарника, без страховки — вопиющее нарушение всех протоколов, за которое её выгнали бы со станции с волчьим билетом. Ей было плевать. Ну, не совсем — руки дрожали, пока она проверяла баллон, — но любопытство было сильнее. Или не любопытство. Что-то другое.

Он был там.

Та же глубина. То же сияние. Только ближе к рифу, среди кораллов, которые в его свете выглядели как декорация к фильму, который никто никогда не снимет. Он сидел — сидел! — на выступе, скрестив ноги, как на скамейке в парке. Голый торс, тёмная кожа, волосы плавали вокруг головы чёрным нимбом.

Она подплыла. Метров на пять. Ближе не рискнула.

Он достал откуда-то — из расщелины? — пластиковую табличку. Белую, для подводных записей. Водостойким маркером:

«НЕ БОЙСЯ»

Дина достала свою. Всегда носила — привычка.

«КТО ТЫ»

Он стёр, написал снова.

«МАРКО»

«КАК ТЫ ДЫШИШЬ»

Он посмотрел на неё. Улыбнулся — и Дине стало жарко, несмотря на двадцать градусов воды вокруг. Улыбка была... Нет, она не будет об этом думать. Не здесь. Не на глубине.

Он написал:

«ДОЛГАЯ ИСТОРИЯ»

Они встречались каждую ночь. Неделю. Потом две.

Дина спускалась, и он ждал. Таблички заполнялись и стирались; у неё болела рука от маркера. Он рассказывал — обрывками, медленно, слово за словом — что жил на Сардинии, что был ныряльщиком, что однажды нырнул слишком глубоко и что-то случилось. «Не смерть», — написал он. «Хуже? Лучше? Не знаю». Море приняло его. Буквально. Он мог дышать водой. Не метафора — физиология изменилась; он не понимал как.

Он не мог выйти на сушу. Пробовал. Лёгкие горели.

Дина слушала — читала — и каждую ночь оставалась всё дольше. Баллоны были рассчитаны на сорок минут; она стала брать восьмидесятилитровые, на два часа. Потом — перезаряжать и нырять снова. Она худела. Не высыпалась. Коллега Аня спросила: «У тебя кто-то появился?» Дина промолчала.

Кто-то появился. На глубине двадцати метров. Без возможности коснуться воздуха.

Однажды — примерно на десятый день, хотя она сбилась — он написал:

«ХОЧУ УСЛЫШАТЬ ТВОЙ ГОЛОС»

Она сняла загубник. На секунду — не больше, правда, она следила. Выдохнула:

— Привет.

Пузыри. Солёная вода на губах. Его лицо — близко, в полуметре; она не заметила, как он подплыл — было таким... Она потом долго искала слово. «Голодным» — нет. «Тоскующим» — ближе. Как у человека, который годами жил без звука человеческого голоса. Может, так оно и было.

Он протянул руку. Она протянула свою.

Его кожа была прохладной — чуть холоднее воды. Пальцы — длинные, сильные, с мозолями (от чего? от кораллов?). Он сжал её ладонь, и Дину прошило. Не током. Не теплом. Чем-то третьим; она не знала слов на человеческом языке. В груди распустилось что-то горячее и солёное — как будто море залилось внутрь, но не утопило, а наоборот.

Она отдёрнула руку. Всплыла. Проплакала в лодке полчаса.

Вернулась на следующую ночь.

Его табличка:

«ТЫ ЧУВСТВОВАЛА?»

Её:

«ДА»

«Я ТОЖЕ»

Пауза.

«Я ЗАБЫЛ КАКОВО ЭТО»

Она написала, стёрла, написала снова, стёрла. Наконец:

«Я МОГУ ПРИХОДИТЬ КАЖДУЮ НОЧЬ»

Он долго смотрел на табличку. Потом — на неё. Потом написал:

«НЕ НАДО»

Она не поняла. Или поняла — но не хотела.

«ПОЧЕМУ»

«ТЫ ПЕРЕСТАНЕШЬ ДЫШАТЬ ВОЗДУХОМ»

Она перечитала трижды. Четырежды. Посмотрела на его лицо — красивое, страшное, нечеловеческое лицо в ореоле биолюминесценции — и поняла, что он не шутит. Море, которое изменило его, тянуло её. Каждое погружение — чуть глубже, чуть дольше, чуть труднее всплывать.

В ту ночь она вернулась на берег и просидела до рассвета, зарывшись ступнями в песок. Сухой, горячий, наземный песок.

«Не надо», — написал он.

Но загубник лежал рядом. Высыхал. Ждал.

А внутри — в самой середине грудной клетки, между рёбрами, там, где бьётся — что-то солёное, глубокое и чужое тихо пульсировало. Как прилив.