Сойка на Верхневолжской набережной

Он подошел ко мне у витрины с гжельскими сойками.

Я помню это точно, потому что как раз думала: почему сойка? Кто вообще лепит сойку из глины и красит ее кобальтом. И тут — голос за плечом, низкий, чуть насмешливый: «Некрасивая птица. Зато памятливая. Никогда не прощает обид».

Я обернулась.

Артем Гронский. Я узнала его сразу — по фотографиям, по тому, как отец при упоминании этой фамилии сжимал вилку так, что белели костяшки. Гронские отобрали у нас типографию на Рождественской в девяносто восьмом. Или мы у них — смотря чью версию слушать за нашим столом. Я слушала обе и не верила ни одной.

— Вы знаете, кто я, — сказала я.

— Знаю, — он не отвел глаз. — Ева Стеблова. Дочь Игоря. Реставратор. По четвергам ходите пешком через Чкаловскую лестницу, хотя есть фуникулер. Любите, когда мерзнут щеки.

Вот тут бы мне и уйти. Развернуться и уйти, каблуками процокать по паркету Художественного музея, и все. Но я осталась. Потому что мужчина, который знает, что тебе нравится, когда мерзнут щеки, — это уже не совсем чужой мужчина.

Дура.

Мы вышли вместе. Ноябрьский Нижний встретил нас тем особенным волжским ветром, который лезет под воротник, как чужая холодная ладонь. Верхневолжская набережная лежала перед нами пустая, длинная, вся в мокром блеске фонарей. Внизу — черная вода, баржи, огни Бора на том берегу, дрожащие, размытые. Пахло рекой и жжеными каштанами от лотка у Александровского сада.

Он купил мне каштаны. Я их не ем — горькие, суховатые, чистить неудобно. Но взяла. Держала кулек теплым, как грелку, и мы шли.

— Зачем вы подошли? — спросила я.

— А вы не боитесь ответа?

— Я боюсь только пауков и своей матери.

Он засмеялся. По-настоящему — коротко, будто сам не ожидал. И в этот момент — я потом сто раз к нему возвращалась, к этому моменту, — в его лице что-то сдвинулось. Как трещина по эмали. Едва заметная.

Потом я узнала: он планировал это полгода.

Весь его план был выписан почти бухгалтерски. Познакомиться. Влюбить в себя. Довести до того, чтобы я сама, добровольно, отдала ему то единственное, чего Гронские так и не вернули, — архив отцовской типографии, где, как он был уверен, лежали документы, доказывающие, что мой дед подставил его деда. Месть длиной в три поколения. Красиво, если смотреть издалека. Мерзко — если ты и есть та точка, в которую целятся.

Но это было потом.

А пока мы гуляли по набережной, спускались к Нижневолжской, где под откосом гудели катера, и он рассказывал мне про глину. Оказалось, он лепит. Гронский, наследник строительной империи, по ночам сидит в мастерской на Ильинке и мнет руками холодную серую массу. «Единственное, что меня не обманывает, — сказал он. — Глина честная. Она становится тем, что ты в нее вкладываешь».

Я вложила в него все. Постепенно, глупо, по капле.

Мы стали видеться. Он показал мне свою мастерскую — низкий подвал с окнами вровень с тротуаром, где вечно мелькали чьи-то ноги. Печь. Стеллажи с недожженными птицами. Все — сойки. Десятки соек. «Почему всегда она?» — спросила я. Он не ответил.

Зима легла на город быстро. Волга встала. Мы катались на коньках у стрелки, где Ока впадает в Волгу, где стоит тот огромный собор, красный, как запекшаяся кровь. Я падала, он подхватывал. Банально до слез. И я была счастлива банально, до слез.

Он целовал меня в подъезде на Минина, у батареи, которая шипела и пахла пылью. Целовал так, будто хотел что-то себе доказать и не мог. Руки дрожали. У мужчины, который не боится ничего, дрожали руки — а я, идиотка, думала, что это от страсти.

Это был страх. Он уже понял, что тонет.

Правду я узнала случайно.

Весна, март, грязный талый снег на Большой Покровской, гармонист у «Гостиного двора» играл что-то бесконечно печальное. Я зашла к Артему без предупреждения — хотела сюрприз, дура, купила ему глазурь особую, привезли из Гжели. Дверь мастерской была приоткрыта. Он говорил по телефону. Не со мной.

— …архив почти у меня. Она доверяет. Еще месяц — и все. Отец наконец успокоится.

Я стояла. Кулек с глазурью в руке. Внутри — не сжалось, не оборвалось. Внутри стало пусто и звонко, как в вымерзшей квартире, где отключили все разом.

Он обернулся. Увидел меня.

И вот что я запомнила: он не побледнел, не заметался. Он выронил телефон. Просто выронил, как человек, у которого отнялись пальцы. И сказал одно слово:

— Ева.

Не оправдание. Не «я все объясню». Мое имя. Как будто это было единственное настоящее, что у него осталось.

Я ушла. Через весь город пешком, вниз, к набережной, к нашей набережной, и волжский ветер снова лез под воротник чужой холодной ладонью — только теперь я знала, чья это ладонь.

Он писал. Звонил. Приходил под окна на Верхневолжскую, стоял на морозе, как последний дурак. Отец, узнав, торжествовал: «Я же говорил, Гронские — гниль». А я молчала. Потому что видела то, чего не видел отец: как человек по-настоящему ломается, когда его собственная месть оборачивается против него.

Он не получил архив. Он получил меня — а потом потерял. И, кажется, это оказалось страшнее любой мести деда.

Прошел месяц. Апрель размыл лед на Волге, льдины поплыли вниз, огромные, белые, шурша боками. Я пришла к мастерской. Не знаю зачем. Ноги сами.

Дверь была открыта. Внутри — пусто. Стеллажи голые. Печь холодная. Он съехал.

На подоконнике, там, где всегда падал свет и мелькали чужие ноги, стояла одна сойка. Не гжельская — его, лепная, грубая, с трещиной по грудке. А под ней записка.

Всего три слова. Тем самым бухгалтерским почерком, которым он когда-то расписывал план моего уничтожения.

«Она тебя простила».

Я до сих пор не знаю, где он. Сойка стоит у меня на окне, смотрит на Волгу своим кобальтовым глазом. Некрасивая птица. Никогда не прощает обид.

Врет.

Прощает. В том-то и беда.