Соболь Аллы Борисовны

В ателье «Наметка» пахло утюгом, канифолью и чужими тайнами. За тридцать лет Маргарита Семеновна научилась читать людей по подолу: кто врет про размер, кто прячет прибавку в талии на майские, а кто пришел не подшить брюки, а выплакаться под стрекот машинки. Люди почему-то плачут именно у портних. Психологи берут дороже, а тут — заодно и вытачки поправят.

Город был маленький. Веретенск — три улицы, один рынок, один Дом культуры с колоннами, крашенными синькой. Все всех знали. Вахтерша в соседнем доме знала даже то, чего не было.

Алла Борисовна вплыла в среду.

Вплыла — это точное слово. Крупная, в духах, которые входили в дверь на секунду раньше хозяйки, она положила на прилавок сумку, а на сумку — шубу. Темную, длинную, с блеском.

— Соболь, — сказала она так, будто представляла министра. — Укоротить на две ладони. И рукава. Руки-то короткие, что поделаешь.

Маргарита Семеновна взяла мех в руки. Пальцы у нее были умнее головы; они первыми что-то поняли и потянули вниз уголки ее собственного рта.

Мех был тяжелый. Соболь — легкий. Это первое.

Второе — запах. Из-под облака французских духов тянуло нафталином и еще чем-то подвальным, сырым. Как из бабушкиного сундука, где шубу держат от моли лет двадцать. А Алла Борисовна между тем ворковала, что купила «прямо на прошлой неделе, в столице, у знакомого скорняка».

— Оставьте до четверга, — сказала портниха. И записала мерки в тетрадь. Аккуратно. Химическим карандашом, послюнявив кончик.

Эта тетрадь потом всех и спасет. Но об этом позже.

В четверг шуба пропала.

Пропала — громко сказано. Утром была, в обед была, а к пяти, когда Алла Борисовна приехала на такси мерить, вешалка в углу оказалась пуста. Только плечики качались. И бумажка с номером заказа валялась на полу.

Вот тут-то Алла Борисовна и достала из сумочки свой рулон.

— Четыре тысячи, — объявила она. Не рублей. — Или я иду в полицию, а после — в газету «Веретенский вестник». У меня и справка есть, оценочная. От эксперта.

И, представьте, справка действительно была. Готовенькая. Датированная позавчерашним числом.

Маргарита Семеновна села на табурет. В груди у нее что-то дернулось — не от испуга, нет. От интереса. Так дергается поплавок, когда внизу, в темной воде, кто-то большой и наглый решил, что тут кормят бесплатно.

Подозреваемых набралось сразу трое.

Первая — Люся. Помощница, двадцать три года, глаза в пол, руки золотые, а вот с деньгами беда: мать в больнице, кредит за телефон, вечно занимает до аванса. Люся в тот день была в ателье одна почти час. И — вот совпадение — как раз в четверг вернула Маргарите Семеновне давний долг. Тысячу рублей. Мятыми полтинниками.

Вторая — Зинаида, уборщица и по совместительству главный информационный узел квартала. Зинаида могла войти в ателье своим ключом когда угодно. И характер у нее был — гвозди заколачивать. С Аллой Борисовной они, кстати, когда-то повздорили на рынке из-за очереди за карпом. Мотив? Да хоть отбавляй.

Третий — племянник. Тот самый, что привез тетушку на «жигуленке» и все маялся у входа, курил, заглядывал в окна. Костя. Молодой, дерганый, с брелоком от чужой, дорогой машины — а сам на «шестерке». Про таких вахтерша говорила: «глаза бегают быстрее ног».

Маргарита Семеновна начала, как начинала всегда — с чая.

Заварила в желтом чайнике со сколом. Достала сушки. И позвала Люсю.

— Ты вернула долг в четверг, — сказала она мягко, разливая. — А обещала после аванса. Аванс — двадцать пятого. Сегодня двадцатое.

Люся вспыхнула вся, до ушей.

— Маргарита Семенна, я… это не то, что вы думаете!

И разревелась. Между всхлипами выяснилось: продала кольцо. Бабкино, единственное. Матери на лекарства не хватало, вот и снесла в ломбард на Советской, а долг заодно закрыла, стыдно ж перед человеком. Квитанция из ломбарда лежала в кармане халата, вся измятая. С датой. С временем. Одиннадцать сорок, четверг.

А шуба, по словам Аллы Борисовны, была на месте еще в обед.

Люся отпадала. Не сходилось по часам. Маргарита Семеновна погладила ее по плечу и налила еще чаю — покрепче.

Зинаиду и допрашивать не пришлось. Она сама явилась, руки в боки.

— Слыхала я про твой соболь, — фыркнула она. — Только соболем там и не пахло. Я эту шубу мокрой тряпкой задела, когда пол мыла в среду. Мех — знаешь как себя ведет, если настоящий? Ложится, гладится. А этот — колом встал. Крашеный кролик, вот те крест. Я на фабрике меховой двадцать лет отработала, меня не обманешь.

Вот оно. Второе подтверждение того, что уже сказали пальцы.

Маргарита Семеновна вернулась к своей тетради. К той самой, с химическим карандашом.

Мерки.

Она перечитала их трижды. Длина — сто двенадцать. Плечо — тут крохотная закорючка, ее собственная пометка: «плечо кроя фабричного, шов машинный, дешевая нить». Она всегда такое записывала — привычка. И еще одна строчка, которую она сама почти забыла: на подкладке, у левого кармана, стояла бирка комиссионного магазина. Она заметила ее, когда прикалывала булавку. Маленькую белую бирку с ценой.

Шесть тысяч. Рублей.

Шуба, за которую сейчас требовали четыре тысячи долларов, три недели назад висела в комиссионке за шесть тысяч рублей. И Маргарита Семеновна даже вспомнила ту комиссионку — на углу, у автостанции. И вспомнила, кто там за прилавком.

Зять Аллы Борисовны.

Теперь картинка сложилась вся, до последней вытачки.

Никто шубу не крал. Ее и красть-то было незачем — красная цена ей полторы получки. Все придумали заранее: купить в комиссионке дешевый крашеный мех, назвать соболем, сдать в ателье, «обнаружить» пропажу — и стрясти с портнихи компенсацию по липовой справке. Хоть половину выбить, и то навар. Провинциальная тетка испугается газеты, полиции — да заплатит, лишь бы отвязались. Так они, видно, и рассчитывали.

А кто вынес шубу из ателье, пока Люся бегала в ломбард?

Костя. Племянник. Тот, что курил под окнами и заглядывал внутрь. У него был ключ — тетушка сунула, чтоб «проверил, не подслушивает ли кто из соседей». Своей же родне доверяют больше, чем себе.

Маргарита Семеновна не пошла ни в полицию, ни в газету. Она сделала проще.

В пятницу вечером, когда Алла Борисовна приплыла за деньгами — уже совсем уверенная, уже почти торжествующая, — портниха поставила на прилавок желтый чайник, две чашки и тетрадь.

— Присядьте, — сказала она. — Чаю?

И, пока разливала, положила рядом три вещи. Бирку комиссионки, которую аккуратно отпорола еще в среду, — да, шуба-то нашлась, Костя ее и не выносил из здания, сунул за трубы на чердаке, дурачок, там Зинаида ее и обнаружила утром, ругаясь на весь подъезд. Оценочную справку из комиссионного, где стояло: «мех кролика, окрашенный, б/у, 6000 р.». И телефон того самого «эксперта», что подписал столичную бумагу, — оказался он двоюродным Костиным сватом, приезжим, из тех, что справку выпишут хоть на золотое руно.

Алла Борисовна сдулась. Прямо на глазах — как перина, которую распороли. Даже духи ее как будто выветрились.

— Пейте чай, Алла Борисовна, — сказала Маргарита Семеновна без злости, даже почти ласково. — Остынет. Он, правда, и горячий не бог весть. Но зато честный. В отличие от вашего соболя.

Шубу вернули. Справку порвали — Маргарита Семеновна на всякий случай оставила себе копию, в ту же тетрадь, между выкройками. Алла Борисовна больше в «Наметку» не заходила; говорят, теперь шьется в райцентре, за тридцать верст. Далеко. Но, видно, спокойнее.

А Люся получила прибавку. И бабкино кольцо Маргарита Семеновна ей выкупила из ломбарда — сама, тихо, вложила в карман халата и ничего не сказала.

Зачем говорить. Портниха умеет молчать. Она весь день молчит — только машинка стрекочет да пальцы думают.

Пальцы у нее умнее многих голов. Это, если хотите, и есть вся ее метода.