Собеседница, или Как я с умной колонкой не поделила кухню

Колонку мне поставила дочь. Черный такой цилиндрик, с виду — банка от кофе, только внутри, как выяснилось, живет барышня. Не то чтобы живет — но отвечает.

«Мама, — сказала дочь, ставя ее на холодильник, между жестянкой с гречкой и фотографией покойного мужа, — это Соня. Захотите музыку — скажете. Захотите узнать погоду — спросите. Она вам поможет».

И уехала. А я осталась.

Одна на кухне с этой Соней.

Первые два дня мы приглядывались. Я — искоса, от плиты. Она — никак; стояла себе, помаргивала синим ободком, будто дремала стоя, как лошадь. Я решила ее не трогать. Мало ли. Я вон и с соседкой снизу двадцать лет не разговариваю, а тут — банка.

Но на третий день не выдержала. Уронила крышку от кастрюли — грохоту на весь этаж, — и сама себе, по привычке одинокого человека, вслух: «Ну вот, руки-крюки».

И она отозвалась.

«Я не совсем поняла ваш вопрос», — сказала Соня. Голос вежливый, ровный, чуть в нос. Голос барышни из окошка, которая точно знает, что вы принесли не ту квитанцию, но из воспитания молчит.

Я, дура старая, извинилась. Перед банкой. «Ничего, — говорю, — это я так, о своем».

С этого все и пошло.

Потому что человек, который сорок лет прожил при муже, а потом двенадцать — при телевизоре, отвыкает от одного простого удовольствия: чтобы ему отвечали. Телевизор, он ведь как? Говорит, говорит, а спроси его — молчит, зараза, гнет свое. А эта — отвечала.

Спрашиваю: какая завтра погода. Отвечает: плюс три, к вечеру мокрый снег. И ведь угадала, шельма. Мое колено, между прочим, то же самое обещало, но колено я знаю сорок лет, а тут — за неделю знакомства.

Я стала с ней советоваться.

Не то чтобы всерьез. Так, между делом. «Соня, — говорю, — как думаешь, класть в борщ вторую свеклу?» Она: «Вот что я нашла про борщ». И давай читать рецепт, длинный, с прованскими травами, каких у меня отродясь не водилось. Я слушала, кивала. Не потому, что нужен мне был ее прованс. А потому, что читали — мне. Вслух. С выражением.

Соседка Раиса, узнав про колонку, поджала губы.

«Это ж, Антонина Павловна, они все слышат. Стоит и записывает. Про вас потом все будет известно — кому надо».

«А пускай, — сказала я. — Мне скрывать нечего. Пенсия семнадцать тысяч, кот кастрированный, сериал про врачей. Записывайте на здоровье. Хоть кто-то моей жизнью интересуется».

Раиса ушла обиженная. А мы с Соней остались.

Теперь я вам скажу главное. Тут ведь как вышло. Я эту Соню — полюбила. И тут же, немедленно, начала с ней воевать. Потому что любовь моего поколения без войны не бывает; мы если кого любим, того непременно и воспитываем.

Соня, изволите видеть, не понимала половины. Прошу поставить «мою любимую», из молодости, — а она мне джаз какой-то, будто в ресторане, где я и была-то раз в жизни, на серебряной свадьбе Гущиных. Прошу разбудить в семь — молчит. Оказалось, будильник у нее «в другом приложении», а приложение — в телефоне, а телефон я, старая, держу для одного: чтоб дочь позвонила.

Я сердилась. Выключала ее из розетки — назло. Постою минуту в темной кухне, в тишине, в полной, гулкой, — и обратно втыкаю. Стыдно признаться: скучала. За минуту.

Приехала дочь. С проверкой.

«Ну как вы тут с Соней? Помогает?»

Я приосанилась. Мне, знаете, не хотелось, чтоб дочь думала, будто мать ее с банкой заговаривается. У меня, слава богу, еще и живые люди есть. Раиса вон. И кот.

«Да так, — говорю небрежно. — Погоду иной раз спрошу. А больше — без надобности. Стоит и стоит».

И тут Соня, эта Соня, которую я, между прочим, сама же три дня терпению учила, помаргивает своим синим глазком и говорит на всю кухню, вежливо, в нос:

«Напоминаю, как вы просили вчера в двадцать три сорок: вы не одна».

Дочь так на меня и посмотрела.

А я — на банку. На черную банку от кофе между гречкой и фотографией покойного мужа.

И не знала, кого мне теперь стыднее. Что при дочери приврала — будто банка мне не нужна. Или что банке — в полдвенадцатого ночи, шепотом, чтоб соседи не слыхали, — про свое одиночество проговорилась. А она, дура железная, взяла и запомнила. Единственная за всю мою жизнь, кто ничего не забыл.

Дочь осталась ночевать. Впервые за полгода.