Снежный жилец с улицы Шишкова

В Томске зима начинается в октябре и не торопится уходить до мая. Снег тут не падает — он поселяется. Ложится на деревянные терема Татарской слободы, на кружевные наличники Шишкова, на горбатые тротуары, по которым ходишь, как по палубе в шторм.

Я приехала учиться. Ординатура, психиатрия — ирония, да; потом поймете, какая.

Комнату сняла на улице Шишкова, в том самом знаменитом доме с резьбой, который все снимают на открытки. «Дом с жар-птицами», так его зовут. Деревянное кружево на фасаде такое густое, что кажется — дом вот-вот взлетит. Внутри — скрип, сквозняки, печка-голландка и запах старого дерева, который ни с чем не спутаешь.

Первую ночь я уснула мгновенно.

Это была роскошь. Я, человек, который во время сессий спал по четыре часа и то урывками, вдруг провалилась в сон, глубокий, как Том подо льдом. И во сне ко мне пришел жилец.

Я называю его так — жилец. Потому что он вел себя как хозяин. Входил без стука. Садился в старое кресло у печки. Клал ногу на ногу и смотрел.

Высокий. В темном пальто не по сезону — хотя какой сезон во сне. Лицо правильное до неприятного, будто его вытесали, а не родили. Глаза светлые. И от него пахло — да, во сне бывают запахи, спорьте сколько хотите, — пахло морозным кедром и чем-то еще, горьковатым, как кора.

— Холодно тут у тебя, — сказал он в первую ночь. И усмехнулся. Будто это он мерз, а не я.

Утром я записала сон. Профессиональная привычка. Яркость, детализация, отсутствие типичной для сновидений фрагментарности — все указывало на что-то любопытное. Я подчеркнула слова «устойчивый образ» дважды.

Вторую ночь он пришел снова. И третью. К четвертой я поняла, что жду.

Он рассказывал странное. Будто жил в этом доме давно, еще при купце, который его строил. Будто дом этот строили не для жар-птиц, а для того, чтобы кого-то удержать внутри — резьба как узор, как оберег наоборот, как сеть. Я слушала и ставила диагнозы — себе. Сенсорная депривация. Отложенный стресс. Гипнагогические галлюцинации на грани сна и яви.

Все объяснимо. Все в учебнике есть.

Кроме одного.

Я стала красивее. За неделю. Кожа, глаза, что-то в осанке — девчонки в ординатуре спросили, не влюбилась ли. А я чувствовала себя при этом так, будто из меня каждую ночь понемногу сливают. Как бензин из бака тонким шлангом. Высыпаюсь — а сил все меньше.

Бабушке я позвонила скорее по привычке.

— Спишь-то как? — спросила она.

— Отлично, ба. Как убитая.

Молчание в трубке. Долгое. Потом:

— Он к тебе приходит?

У меня внутри все оборвалось — холодок мерзкий пополз под ребрами.

— Кто, ба?

— Жилец. — Голос у нее стал чужой, старый. — В таких домах, Варя, они живут. Снежные. Приходят к тем, кто устал. Греются об них. Ты его не корми собой. Прогони. Скажи вслух: уходи. Три раза.

Я посмеялась и положила трубку. Психиатр-ординатор слушает деревенские суеверия — хорошая выйдет история для коллег.

Но в ту ночь он сел не в кресло. На край кровати.

— Твоя бабка хочет, чтоб ты меня прогнала, — сказал он. Спокойно. Будто слышал разговор.

— Откуда ты...

— Я живу в стенах, Варя. Я слышу все, что здесь говорят. — Он наклонился. Близко. От него веяло холодом, тем самым, кедровым, и я поймала себя на том, что хочу придвинуться ближе, а не отодвинуться. — Прогонишь — снова не будешь спать. Помнишь, как это? Полгода без сна. Как тонуть на суше.

Он знал. Про мою бессонницу. Про все.

— Что ты такое? — прошептала я.

— Я тепло, которого тебе не хватает. — Он провел холодной ладонью над моей щекой, не касаясь. — А имя... назови сама. Люди любят давать имена тому, что боятся.

— Уходи, — сказала я.

Сказала. Один раз.

На второй — не хватило голоса. На третий — не хватило воли.

Я проснулась в поту, с колотящимся сердцем, и за окном сыпал снег, настоящий, томский, заваливший подоконник за ночь. На зеркале изнутри — испариной — был выведен иней. Узором. Таким же, как на наличниках. Как кружево.

Я пошла к научруку. Старый профессор, сорок лет в психиатрии. Выслушал, не перебивая. Потом снял очки.

— Варвара, — сказал он мягко. — Расскажу вам одну вещь, которой нет в учебниках. Я вел пациентку из того же дома. Лет двадцать назад. Тоже видела... гостя. Тоже хорошела и слабела. Мы лечили. Нейролептики, все по протоколу.

— И?

— И она перестала его видеть. — Он помолчал. — А через месяц умерла во сне. Сердце. Молодое, здоровое сердце. — Профессор надел очки обратно. — Я до сих пор не знаю, Варя, вылечили мы ее или убили. Иногда думаю: может, он ее держал. А мы отняли.

Я вышла на улицу Шишкова. Снег, терема, деревянные жар-птицы на фоне стального неба. Красиво до боли. Я люблю этот город — черную ленту Тома под обрывом Лагерного сада, купеческие особняки, запах угля и мороза. Люблю так, будто жила тут всегда.

Вечером я вернулась в комнату.

Стою сейчас у печки. Он придет — я знаю. Снег за окном, иней на зеркале, тишина такая, что слышно, как потрескивает дом, оседая под снежной шубой.

У меня в кармане халата — рецепт. Три таблетки, и я его больше не увижу. Выздоровею. Или, как та девушка, усну навсегда.

А можно ничего не делать. Просто лечь. Закрыть глаза. Пустить в себя этот кедровый холод.

Инкуб, говорит бабушка.

Болезнь, говорит наука.

А я, психиатр с незаконченным образованием и очень усталым сердцем, думаю только об одном: как бы ни назвать — впервые за год я не одна по ночам.

Свет не буду гасить. Пусть видит, что я жду.