Слово, сказанное на воду

Пятигорск пахнет серой.

Кто не жил тут — не поймет: этот запах въедается в кожу, в белье, в саму память, и потом всю жизнь, где бы ты ни был, стоит потянуть сквозняком тухлыми яйцами — и ты снова там, на горе Горячей, где из трещин курится пар, где под ногами теплые каменные плиты, а внизу лежит весь город: Провал, бульвар, старые корпуса санаториев с колоннами.

Я приехал лечить сердце. Смешно.

Врачи имели в виду один орган — тахикардия, скачки давления, «отдохните, батенька, от вашей Москвы». А сломался совсем другой. И никакой нарзан его не чинит.

Ее звали Тамара. Как в той самой поэме, которую тут суют в лицо на каждой экскурсии. И, как в той поэме, любить ее было — все равно что пить из отравленного источника: сладко, а потом худо.

Я встретил ее у Академической галереи. Знаете это место? Белая колоннада на склоне Машука, откуда виден весь Пятигорск как на ладони, и лестница, стесанная миллионом ног. Она сидела на ступенях и продавала вязаные шали — пуховые, невесомые, серые, как здешние туманы. Смуглая. Тонкая. С бровями вразлет и глазами такого темного цвета, что зрачок терялся в радужке.

— Купи, — сказала она. Не «купите». — Замерзнешь тут вечером. У нас с гор дует.

Я купил три. Мне не нужна была ни одна.

Мы стали видеться. Каждый вечер — на бульваре, у Лермонтовской галереи с ее ажурным чугуном, потом у Цветника, где играет старый духовой оркестр и пенсионеры танцуют так, будто им снова по двадцать. Тамара смеялась над ними. Тамара смеялась надо всем. У нее был этот смех — низкий, чуть хриплый, — от которого у меня в груди что-то дергалось, как рыба на крючке.

Она была не отсюда. Из горного села под Нальчиком, приехала к тетке, торговала, копила на что-то, о чем не говорила. Семья — суровая, старого закона. «У нас, — сказала она однажды, — за такое, как с тобой, брат горло режет. И правильно делает».

Я должен был испугаться. Я влюбился сильнее.

Мы прятались. Ездили на маршрутке в Кисловодск, гуляли по Курортному парку до самого верха, до Красного солнышка, откуда в ясный день виден Эльбрус — двуглавый, розовый на закате, будто и не гора вовсе, а что-то живое, дышащее. Там, наверху, среди сосен, она впервые сказала, что любит.

И там же, наверху, все кончилось.

Нас увидели. Не знаю кто — то ли земляк, то ли родня. Через три дня к моему санаторию подъехала машина, вышли двое, и один говорил очень вежливо и очень тихо, а от этой вежливости у меня подгибались колени. Уезжай, сказали. Сегодня. И забудь дорогу. Иначе.

Я уехал.

Вот тут — вся правда обо мне. Я не бросился ее спасать, не увез, не встал стеной. Я собрал чемодан за двадцать минут и купил билет на ближайший поезд из Минвод. Трус. Обыкновенный столичный трус, который любит, пока это не стоит крови.

Она пришла на вокзал.

Откуда узнала — не спрашивайте. Стояла на перроне, маленькая, в своей серой шали, и ветер трепал ей волосы. Поезд уже подали. Я опустил стекло.

— Прости, — сказал я. Жалкое слово.

Она не плакала. Смотрела спокойно — так спокойно, что у меня внутри все оледенело. А потом наклонилась, зачерпнула из бутылки — у нее в руках была открытая бутылка минералки, простой воды из автомата, — и что-то прошептала над ней. Быстро. На своем языке. И плеснула в мою сторону — несколько капель долетело до лица.

— Что ты?.. — начал я.

— Будешь любить меня, — сказала она по-русски. Раздельно. — Всегда. Женишься — меня будешь видеть. Детей возьмешь на руки — обо мне подумаешь. Умирать станешь — мое имя позовешь. Я сказала на воду. Вода помнит.

Поезд тронулся.

Я хотел выскочить. Честное слово, хотел. Рука уже легла на стоп-кран. Но поезд набирал ход, перрон уплывал, и ее серая фигурка становилась все меньше, все меньше, пока не слилась с серым машукским туманом.

Это было девять лет назад.

Все сбылось. Каждое слово.

Я женился — на хорошей, теплой, светлой женщине. И в первую же брачную ночь, закрыв глаза, увидел не ее, а Тамару на ступенях галереи. Взял на руки сына — и подумал: а какими были бы ее дети? Смуглыми, с бровями вразлет?

Жена чувствует. Женщины всегда чувствуют третьего в доме, даже если этот третий — призрак и запах серы. Она спрашивает: «Кто она?» А я молчу. Как я объясню, что моя соперница — вода, сказанное над водой слово и целый город, куда я боюсь вернуться?

Но вчера мне пришло уведомление от врача. Сердце. То самое, настоящее. Плохие анализы, нужна операция, риски. И, знаете, первое, что я почувствовал, — не страх.

Облегчение.

Потому что она сказала: умирать станешь — мое имя позовешь. А значит, перед самым концом я снова ее увижу. Хоть на секунду. Хоть тенью. И это, стыдно признаться, единственное, чего я по-настоящему жду.

Я уже взял отпуск. Купил билет.

В Минводы. Оттуда — маршруткой до Пятигорска. Поднимусь на Машук, к белой колоннаде, сяду на те же ступени и буду ждать — вдруг она все еще там, продает свои туманные шали.

А не будет — так хоть подышу серой. В последний раз.

Вода ведь помнит. Она сама сказала.