Скрипичный мастер с улицы Цхвиташвили

В Гори я живу с рождения. Это маленький грузинский городок у Куры, в часе от Тбилиси. Над городом висит крепость Горисцихе, построенная еще при Багратионах. Если подняться к ее стенам утром, видно Большой Кавказ — пик Казбек белеет на горизонте, а внизу медленные облака идут вдоль реки.

Меня зовут Гогита. Гогита Лекишвили. Шестидесятого. Скрипичный мастер.

Мастерская моя — на улице Цхвиташвили, в старом квартале с двухэтажными домами с резными деревянными балконами, увитыми виноградом. Запах тут особый: жженый кофе из соседской джезвы, кинза с базара, мокрая брусчатка после дождя. Я ничего не люблю в мире сильнее этого запаха.

Чиню скрипки. Изредка — альты и виолы. Иногда из Тбилиси привозят, иногда из Кутаиси. Однажды — из Москвы, через знакомого музыковеда, тот был у меня на свадьбе у двоюродного брата.

Клиенты у меня странные. Скрипка — инструмент капризный. Каждый мастер слышит ее по-своему. Я слышу — деревом. Когда я подношу старую ель к уху и стучу пальцем — я слышу, болит ли она. Это не мистика. Это сорок лет работы.

Люблю свою улицу. На углу с улицей Сталина — лавка Бесо, торгует пряностями. На другом углу — пекарня Гии, делает пури в тонэ. Я каждое утро беру у него горячий хачапури — на пять минут жизни, не больше — и иду в мастерскую.

В сентябре, в среду, в мастерскую вошел человек.

Пожилой. С седой бородой. В черной рубашке. Лицо тонкое, нервное. Глаза маленькие, очень внимательные.

«Шен скрипка варти ари?» — спросил я по-грузински.

Он ответил по-русски:

«Гогита. Меня зовут Гурам. Я не из города. Скрипка принесена для оценки. Возьметесь?»

Я кивнул.

Он снял с плеча чехол. Достал инструмент.

Скрипка была старая. Очень. Темное дерево, потертый лак. По форме — Брешия или Кремона, начала восемнадцатого. Но что-то в ней было нелогичное. Чрезмерно длинная мензура. Тонкие, нестандартные эфы. И завиток, вырезанный странной рукой — не сицилийской традиции.

Я ее взял. Легкая. Слишком.

Постучал пальцем по корпусу. Дерево отвечало звонко, но не там, где я ожидал.

«Откуда?» — спросил я.

«Долгая история. От деда. Дед привез из Германии в сорок шестом. Сказал — нашел в одном доме. Хозяин дома пропал. Скрипка осталась».

Я кивнул.

Настроил. Натянул смычок. Канифоль свежая.

Провел.

Звук пошел не такой, какой я ждал. Не скрипичный. Не виольный. Похожий — на человеческий голос. Высокий. Чистый. Женский.

Я опустил смычок.

Гурам смотрел на меня. Молчал.

Я снова провел смычком. Тот же голос. Поет.

Я закрыл глаза. Слушал.

В голосе была мелодия, которую я знаю с детства. Старинная грузинская колыбельная, «Иав-нана». Только пела ее скрипка не от себя — будто кто-то стоял рядом и подсказывал ей.

Я положил скрипку.

«Гурам. Эта скрипка не может быть починена. Я ее не возьмусь даже оценивать. Простите».

Он кивнул. Не удивился.

«Я знал. Но мне нужен был тот, кто услышит. Спасибо. Я могу ее оставить?»

«Нет», — сказал я.

Он посмотрел.

«Вы понимаете?»

«Понимаю».

«Тогда другой вопрос. Если я ее сожгу — голос вернется?»

Я долго молчал. Потом сказал:

«Не знаю, Гурам. У меня нет правильного ответа. Я только мастер».

Он вздохнул. Уложил скрипку в чехол. Встал.

«Спасибо. Извините за беспокойство».

Ушел.

Я закрыл мастерскую раньше времени. Пошел к Бесо. Заказал двести грамм чачи. Выпил молча.

По дороге домой шел мимо радиолы у Гии — старый магнитофон под навесом, всегда играет. На этот раз — Бутусов:

«Дыхание, дыхание...
Есть звезды, что не светят нам».

Наутилус. Девяностого года.

Дома лег. Не спалось.

К утру в мастерскую — пошел рано. Открыл.

На верстаке лежала записка. По-русски. От руки.

«Гогита. Спасибо. Голос вернулся. Скрипка свободна. Сжег ночью у Куры. Гурам».

Я снял со стены старую скрипку моего деда — он играл в районном оркестре до сорок первого. Поставил под подбородок. Провел смычком.

Звук был обычный. Скрипичный. Мой.

Я опустил смычок. Сел на стул.

За окном Гори просыпался. Из тонэ Гии пахло свежим хлебом. С балкона напротив спустилась бабка Этери — пошла к колодцу.

В воздухе пахло сентябрем и виноградом.

Я долго не вставал.

И долго еще думал, чей голос пел в той скрипке. И кому он принадлежал.

Думаю до сих пор.