Сирота, или Как я казенную тележку от дождя спасал

Вот говорят: прогресс, гражданин, — это когда за тебя все машина делает. Ты лежи да поплевывай, а обед тебе привезет железный ящик на колесиках, сам-сам, без человека. Врут, братцы мои. Я через один такой ящик полдвора на ноги поднял, полдня под дождем проскакал и в конце концов сам же перед всеми в дураках вышел. Из-за чужого, между прочим, борща.

А началось с того, что я в окно глянул.

Дождь. Мелкий такой, противный, не дождь — а морось, будто небо чихает и никак не прочихается. И вот по нашему двору, между луж, ползет по асфальту эта штука. Белая, с крышкой, на шести колесиках, флажок сверху торчит, а на боку огонек моргает. Ползет себе тихонько, будто гусь на паперть. И, главное, — одна. Никого при ней. Ни курьера, ни человека, ни живой, извиняюсь, души.

Я, надо сказать, про эти тележки слыхал. Внук объяснял: это, дед, робот-доставщик, он еду возит, сам дорогу знает, ты его не трогай. Не трогай. Хорошо ему говорить — не трогай. А как не тронуть, ежели живое существо под дождем мокнет?

То есть не живое. Но все равно жалко.

Спустился я во двор. В тапках, между прочим, что тоже потом в протокол войдет. Подхожу. Стоит моя тележка у бордюрчика — заехать не может, колесики маленькие, буксует. Тычется, отъедет, опять тычется. Ну чисто теленок, который вымя ищет и никак. И огонечек у ней уже не зеленый, а желтенький. Занервничала, стало быть.

— Ты чего, — говорю, — сирота? Застряла?

Она молчит. Оно и понятно — железка.

Взял я ее, значит, под бока — тяжеленькая, зараза, кило пятнадцать — да и перенес через бордюр. Аккуратно так, как дите. И зонт над ней держу. Свой зонт. Личный. Чтоб, значит, продукты внутри не отсырели.

И тут двор наш проснулся.

Первой Клавдия Петровна с пятого выглянула. Потом Генка-сантехник. Потом еще какие-то из третьего подъезда, которых я и в лицо не знаю, — они все больше в телефоне живут. И все, братцы мои, снимают. На телефоны. Стоят под козырьком, сухие, культурные, и меня, дурака мокрого, снимают, будто я в цирке.

— Гляньте, — кричит Клавдия, — дед робота приручил!

Приручил. Мне это слово, признаться, в самое сердце попало. Приятно. Я и приосанился. Веду, стало быть, тележку через двор, зонт над ней, как швейцар над барыней, и объясняю народу культурно:

— Она, — говорю, — заблудилась. От коллектива отбилась. Я ее до дому доведу.

До какого дому — я и сам не знал. Но вел уверенно. Достоинство надо соблюдать.

Вел я ее, значит, вокруг клумбы, потом мимо помойки, потом опять к клумбе — я думал, ей так короче. Народ за мной валит. Уже человек десять. Кто-то в чат наш, домовой, картинку скинул: «Наш пенсионер спасает робота от дождя». И под ней — сердечки, сердечки. Двадцать штук. Тридцать. Я в чате отродясь больше двух лайков не получал, а тут — тридцать. Я себя прямо героем почуял. Гагариным.

И вот на самой, значит, вершине моей славы — крышка у тележки как щелкнет. Откинулась. А оттуда — голос. Женский, но железный, откуда-то из середины:

— Уважаемый пользователь. Отойдите от устройства. Вы препятствуете доставке.

Я аж зонт выронил.

— Это я-то препятствую? — говорю. — Я тебя, милая, от дождя спасаю! Я тебя на руках нес!

— Ваши действия зафиксированы, — отвечает голос, — заказ задержан на сорок одну минуту.

Тишина во дворе. Только морось шуршит.

И тут сверху, с четвертого, высовывается Тамара из двенадцатой квартиры и орет на весь двор — не в чат, а живьем, по-старому:

— Да это ж мой борщ! Я его в час дня заказала! Он у меня остыть должен был еще сорок минут назад! Ты чего ж, старый, мой обед по двору катаешь?!

Оказалось, братцы мои, тележка эта вовсе не сирота. И не заблудилась. Она к Тамаре в подъезд ехала — прямо, по прямой, тут ходу три минуты. А я ее вокруг клумбы, да мимо помойки, да опять к клумбе — сорок одну минуту, значит, культурно выгуливал. С зонтом.

Борщ Тамара забрала холодный. И сорок рублей ей за опоздание вернули — это, говорят, робот сам, из своей железной совести. Единственный, кто в этой истории по совести поступил.

А я тридцать сердечек в чате получил. Их у меня, между прочим, никто обратно не отобрал. Так что ежели по бухгалтерии считать — я в прибыли. Тридцать сердечек за одну холодную кастрюлю борща.

Выгодно вышло, братцы. Только Тамара со мной с тех пор не здоровается. Ну да борщ — дело наживное. А слава — она, известно, редко и ненадолго.