Шуба наизнанку

Ателье мое называется «Иголочка». Название не я придумала — досталось вместе с помещением, двумя швейными машинками и запахом, который ничем не выведешь: нитки, утюжный пар и чуть-чуть валидола. Валидол, положим, мой.

Зовут меня Зинаида Павловна. Тридцать лет отсидела в бухгалтерии мясокомбината, а на пенсии — сюда, к иголкам. Считать я умею. И не только рубли, как выяснилось.

В тот четверг вошла Маргарита Львовна. Вплыла, точнее. Есть такие женщины — не ходят, а перемещаются, как баржа по каналу: медленно, важно и с ощущением, что все берега — ее. На руках — шуба. Каракуль, мамин еще, довоенный почти, черный до синевы.

— Подкладку, — говорит, — переберите. И вот тут, под воротом, брошь пришпилена. Мамина. На счастье ношу, снимать не буду, вы уж аккуратно вокруг.

Брошь я разглядела. Старая, тяжелая; камень мутноватый, но не стекло — стекло так не играет, я на комбинате насмотрелась на директорских жен. Люся, наша молодая швея, аж дышать перестала.

— Ой, красота какая, — шепчет.

— Красота, — согласилась Маргарита Львовна. — Оценщик сказал — на «Жигули» потянет. Только я не продаю. Память.

Шубу повесили на угловой крюк, тот, что у окна. Брошь — на месте, под воротом, приколота булавкой. Моей булавкой, кстати, — золоченой, с колечком; я их считаю, у меня их ровно двенадцать было, привычка бухгалтерская.

Вечером закрывались втроем. Люся еще раз брошь потрогала, поправила булавку, вздохнула так, будто с ней прощается. Тамара Ильинишна, старшая моя, буркнула: «Насмотрелась? Пошли», щелкнула замком. Ключи у нас двое: у меня и у Тамары. Так исторически.

Утром пришла — а брошки нет.

Вот просто нет. Шуба висит, а под воротом — пусто, дырочка от булавки и все. Булавка, моя, золоченая, валяется на полу. Одиннадцать теперь, значит.

Первым делом — паника. Второе дело — тоже паника, но уже с валидолом. Маргарита Львовна к обеду приедет забирать, а я ей что скажу? «На счастье» уплыло на чьи-то «Жигули»?

Села. Стала считать. Не деньги — факты.

Окно. Подошла, подергала. Шпингалет закрыт, крашен три раза, намертво; на подоконнике пыль ровным слоем — ни следа, ни смаза. Через окно не лезли, это к бабке не ходи.

Дверь. Замок целый, царапин нет. Значит — ключом. А ключей двое.

Вот тут бы мне и заплакать, потому что второй ключ — у меня.

Пришла Нюра, уборщица. Ведро, тряпка, вечное «ой, Зинпална, что вы бледная такая». Я ее про пустяки спрашиваю, а сама смотрю. И вижу: на Тамарином столике чашка. С чаем недопитым. И на краешке — помада. Яркая, коралловая. Такую у нас одна носит.

— Нюр, — говорю, — а чайник вчера кипел?

— Дык остыл давно… — она пощупала. — А тепленький еще. Странно. И налито через край, лужица.

Теплый чайник в девять утра. Тот, что вечером выключили в шесть.

Я, конечно, тут же вообразила невесть что. И, конечно, побежала не туда.

Потому что вспомнила про Люсю.

Люся у нас третий месяц. Тихая, старательная, но я же бухгалтер — я вижу, когда человек считает копейки под столом. У нее телефон вечно пиликает, а она бледнеет и в сторонку. Долг у нее, микрозайм этот проклятый, «до зарплаты». А тут брошь на «Жигули». И она последняя ее трогала.

Логично? Логично. Я и рванула.

Нашла Люсю в подсобке, зажала между гладильной доской и стеллажом с тканями и говорю прямо, по-бухгалтерски:

— Люся. Брошь.

Она как заплачет. Я торжествую — вот оно! А она сквозь слезы:

— Зинаида Павловна, я не брала! Я… я нитки брала! Катушки! Домой! Три штуки! Простите! У меня денег нет даже на нитки, я шью на заказ по ночам, простите, миллион раз простите!

И вытаскивает из сумки три катушки. Сороковой номер, белые. Ворованные нитки на восемнадцать рублей. Вот тебе и «Жигули».

Мне стало стыдно так, что я эти нитки ей еще три пачки сверху сунула. Молча.

Ложный след номер раз — в архив.

Тут в дверь — Виктор. Мастер по машинкам, приходил накануне швейную налаживать. Мужик рукастый, веселый, вечно с сумкой инструментов. Я на него посмотрела с новым интересом.

— Виктор, а вы вчера когда ушли?

— Да я ж возвращался, — говорит легко, без запинки. — Сумку забыл. Часов в семь. Тамара Ильинишна впустила, я сумку цап — и домой. Пять минут. А что?

Возвращался. После закрытия. Один. Сердце у меня — не екнуло, нет; в груди дернулось что-то, как поплавок, когда клюет. Вот он, голубчик.

И опять мимо.

Потому что села я снова считать, и цифры не сошлись.

Виктор приходил в семь. На улице еще светло-серо, витрина у нас во всю стену, фонарь напротив. Работать при свете — да пожалуйста, включай люстру, никто не удивится: мастер, вечер, дело житейское. И Тамара рядом стояла, впустила-выпустила. При ней брошь не отколупаешь.

А теперь — главное, из-за чего я вообще все поняла.

Шуба.

Я утром ее повесила обратно как была — а как была? А была она наизнанку. То есть не совсем, но — застегнута не на ту сторону, ворот подвернут внутрь, подкладка наружу выглядывает. Как ее вешает человек, который не видит, что делает. В темноте.

Понимаете? Тот, кто снимал брошь, снял шубу с крюка, отколол в потемках — булавку выронил, не нашел — и повесил обратно наощупь, шиворот-навыворот. Он не зажигал свет.

А почему не зажег? Виктор бы зажег. Люся бы днем взяла. Через окно — не лезли.

Свет не зажег тот, кто пришел ночью. Своим ключом. И боялся, что светящееся окно ателье в три часа ночи кто-нибудь заметит и — что хуже всего — позвонит старшей мастерице. Ответственной. Той, чьи окна выходят прямо на нас, через дорогу, второй этаж.

Тамара Ильинишна.

Я ее знаю двадцать лет. Живет напротив, все видит: кто пришел, кто ушел, у кого свет горит. Ей и караулить не надо было — сиди у окна, жди, пока улица уснет. А потом — ключ, темнота, наощупь. Чайку себе плеснула для храбрости, помаду на чашке оставила, чайник теплый — вот и весь ночной визит.

К обеду приплыла Маргарита Львовна. Я ей — валерьянки, стул, и все как есть. А Тамара тут же, рядом, лицо каменное: «Зина, ты в своем уме? Меня, старуху, в воровки?»

— Тамара Ильинишна, — говорю я тихо. — А чашка чья? А чайник почему теплый? А шубу кто в темноте наизнанку повесил, свет пожалел включить? Виктор при свете работал. Люся днем. А ты — единственная, кто ночью боится свое же окно засветить.

Молчание. Потом Маргарита Львовна вдруг:

— Тома? Ты?.. Так мы ж с тобой в тридцать втором магазине сорок лет за прилавком стояли. Я тебя и не признала сразу, ты покрасилась…

Оказалось — знакомые. Старинные. И Тамара, оценщицу мою слушая тогда про «Жигули», все смекнула быстрее меня: узнала брошь, вспомнила, что у Маргариты и наследников-то нет, кроме кота. Решила — не убудет.

Брошь достали из бачка сливного, в тряпочке. Куда ж еще прятать. Классика.

Полиции не вызывали. Маргарита Львовна сказала — по-соседски разберемся, и Тамара ей теперь до пенсии шубы бесплатно перешивает. А брошь Маргарита… продала. На «Жигули» не хватило, но на «Оку» вполне. «Память памятью, — сказала, — а колени греть надо».

Люсе я нитки списала. Виктору машинку доверила без присмотра. А булавки свои теперь пересчитываю дважды.

Одиннадцать. Двенадцатую так и не нашли.

Впрочем, брошь-то нашлась. А булавка — что булавка. Мелочь.