Серия, или Как я перед зеленой совой четыреста дней навытяжку простоял

Языками я, братцы мои, отродясь не владел. И не тужил. Русского, полагал я, человеку хватит от рождения до пенсии, а на том свете, если что, объяснимся жестами.

Так я и прожил пятьдесят восемь лет. Спокойно. Без единого иностранного слова, если не считать «мерси», которое употреблял исключительно в насмешку.

А тут внук.

Пришел в воскресенье, поковырялся у меня в телефоне минуты полторы — они это умеют, у них пальцы будто отдельно от головы живут — и говорит: «Дед, вот. Учи язык. Бесплатно». И показывает: сидит на экране сова. Зеленая. Глазастая. Улыбается мне с таким видом, будто мы с ней давно сговорились и я ей чего-то должен.

«Что это?» — спрашиваю.

«Серия, — говорит внук. — Каждый день позанимаешься — палочка растет. Пропустишь — сгорит».

Сгорит. Слово-то какое подобрал, стервец.

Первый урок я одолел за пять минут. Тыкал в картинки: вот яблоко — apple, вот мальчик — boy. Легко! В груди даже потеплело: вон оно, оказывается, как — сел, потыкал, и уже человек с образованием. К вечеру у меня горела гордая единичка. Один день. Начало.

На второй день сова прислала весточку. «Не забудь про урок!» — и подмигивает. Я, признаться, умилился. Заботится животное.

К десятому дню умиление прошло, а осталось другое — вот это самое, мерзкое, под ложечкой. Забыл я как-то вечером про сову. Лег. И только задремал — телефон на тумбочке: дзынь. Гляжу — а сова уже не улыбается. Сова плачет. Крупными такими зелеными слезами. «Твоя серия под угрозой!» — пишет. Одиннадцать вечера. Я, старый дурак, вскочил, нашарил очки и в исподнем сел долбить это самое яблоко. Спас. Отбой в двадцать три сорок. С чувством выполненного долга.

Вот тут-то, братцы, оно меня и взяло.

Потому что палочка росла. Двадцать дней. Сорок. Сто. Сто — это, я вам доложу, уже капитал. Это уже не бросишь. Это как если бы человек сто дней подряд не пил, не курил и тещу называл по имени-отчеству — попробуй такое перечеркни одним ленивым вечером.

Жена сперва подтрунивала. «Профессор, — говорит, — иди, тебя сова заждалась». А после и сама втянулась поневоле: чуть я к телефону — она уж и голос убавляет, и телевизор глушит, будто я не в игрушку тыкаю, а операцию на сердце провожу.

Я выучил, что медведь пьет молоко. Что женщина ест хлеб. Что у них там черепаха почему-то постоянно жрет яблоко — не знаю уж, чем ей это яблоко так далось, но фраза «The turtle eats an apple» отскакивала у меня от зубов, как «Отче наш».

Правда, если бы меня спросили, как по-ихнему «здравствуйте, где тут аптека», я бы, пожалуй, крякнул. Но об этом я старался не думать. Серия — вот что было важно. Серия росла.

А летом поехали мы к свояку в Липовку. И вот там, братцы, случился у меня главный бой.

В Липовке связи нет. Есть один бугор за огородами, на бугре — покосившийся столб, и вот у столба, если встать на цыпочки и держать телефон над головой, как факел свободы, — ловится одна палочка. Иногда. По настроению.

Первый вечер я про сову забыл — уработался на сенокосе. Вспомнил в половине двенадцатого. И — как был, в трениках и калошах на босу ногу — рванул на бугор. Темень. Комары. Где-то собака. А я стою у столба, тычу в яблоко и шепчу молитвенно: «Ну грузись, грузись, зараза».

Не грузилось.

Пришлось звать свояка. Свояк вылез сонный, злой, с фонарем. «Ты чего, — говорит, — Петрович, спятил? Полночь!» А я ему: «Двести восемьдесят дней, Коля. Двести восемьдесят. Свети сюда». И он, представьте, проникся. Двести восемьдесят — это и деревенского человека прошибает. Держал мне фонарь, пока я на цыпочках грузил свою черепаху с яблоком. Загрузилось в двадцать три пятьдесят восемь. Мы обнялись.

К осени было четыреста двенадцать.

И вот стою я как-то на вокзале, встречаю ту самую жену с базара. И подходит ко мне человек. Иностранный. С рюкзаком, в шортах не по погоде, и лицо доверчивое. Тычет в бумажку и спрашивает меня — меня! — что-то быстрое, круглое, с этими их перекатами.

Братцы мои. Четыреста двенадцать дней. Четыреста двенадцать вечеров у столба, в исподнем, под слезы зеленой совы.

Я открыл рот.

В голове — пусто. Ни аптеки, ни вокзала, ни «направо», ни «прямо». Только одно. Единственное, намертво впаянное, отскакивающее от зубов сокровище всей моей учености.

«The turtle, — говорю я ему твердо, глядя прямо в глаза, — eats an apple».

Человек попятился. Посмотрел на меня как-то бережно, как смотрят на тех, кого не следует волновать, тихонько кивнул и ушел искать кого поумнее.

А я остался. С женой, с сумкой картошки и с гордостью, которую лучше бы я под тот столб в Липовке задвинул.

Вечером, конечно, сел за урок. Куда ж я денусь. Четыреста тринадцать.