Счётчик на кухне

Старый электросчётчик в коммуналке на Лиговском проспекте всегда вёл себя странно. Диск крутился рывками, иногда останавливался, а потом набирал бешеную скорость — будто кто-то невидимый включал и выключал приборы в пустых комнатах. Соседи давно привыкли и списывали всё на гнилую проводку. Но Вадим только въехал.

Он получил комнату в наследство от дяди, которого почти не знал. Дядя Гриша жил здесь сорок лет, работал электриком на заводе и умер тихо — сидя за кухонным столом с чашкой остывшего чая. Нашли его через три дня по запаху.

Первую неделю Вадим обживался. Комната была маленькая, но чистая — соседка Тамара Павловна, восьмидесятилетняя старушка из дальней комнаты, помогла прибраться ещё до его приезда. Второй сосед, Костя, программист лет тридцати, почти не выходил из своей комнаты и общался исключительно через закрытую дверь.

На кухне висел тот самый счётчик. Старый, с круглым окошком и алюминиевым диском, который медленно вращался за мутным стеклом. Вадим заметил его в первый же вечер, когда пришёл разогреть ужин. Диск крутился неравномерно — то замирал, то срывался, мелко подрагивая. Вадим списал это на микроволновку.

Но на вторую ночь он проснулся от странного звука. Тихий, ритмичный стук доносился с кухни. Не капающий кран — Вадим проверил. Не холодильник — тот стоял отключённый. Звук шёл от счётчика. Диск за стеклом бешено вращался, хотя на кухне не горел ни один прибор.

Вадим подошёл ближе. В тусклом свете уличного фонаря, пробивавшемся через немытое окно, он увидел цифры на табло. Записал их в телефон. 1 4 0 2 8 7. Бессмыслица. Он пожал плечами и вернулся в кровать.

Утром за чаем он рассказал об этом Тамаре Павловне. Старушка побледнела. Поставила чашку так резко, что расплескала заварку.

— Григорий тоже записывал, — прошептала она. — У него тетрадка была. Вся в цифрах.

— Какая тетрадка?

— Клетчатая. Зелёная. Он с ней на кухню ходил каждую ночь. Я думала — бессонница у человека.

Вадим нашёл тетрадку в тот же день — она лежала за батареей в комнате дяди, завалившись в щель между стеной и чугунным ребром. Зелёная обложка, клетчатые страницы, мелкий аккуратный почерк электрика.

Столбцы цифр. Шестизначные числа, записанные по датам. Дядя Гриша фиксировал показания счётчика каждую ночь на протяжении — Вадим пролистал к началу — семнадцати лет.

Но на полях были пометки. «14.02.87 — дата смерти Клавдии из 4-й кв.» Рядом — число со счётчика: 140287. Вадим перечитал дважды. Совпадение?

Он стал листать дальше. «230994 — Михаил Степанович, 2-й этаж, сердце». 23 сентября 1994 года. «051201 — пожар в 12-й, двое». 5 декабря 2001 года.

Всего тридцать семь записей. Тридцать семь смертей жильцов дома. И каждой предшествовало шестизначное число на счётчике, которое совпадало с датой.

У Вадима пересохло во рту. Он вернулся к своей записи. 1 4 0 2 8 7. Нет. Он записал неправильно. Он открыл телефон. На экране светилось: 1 7 0 2 2 6.

17.02.26.

Семнадцатое февраля. Через десять дней.

Руки дрожали, когда он листал тетрадку до последней записи. Дядя Гриша записал своё последнее число за неделю до смерти. Дата совпала.

Вадим захлопнул тетрадь. Посидел, глядя в стену. Потом открыл снова. В самом конце, после последней записи, другим почерком — крупным, угловатым, будто писали в темноте — была одна строчка:

«Не выключай его. Он считает не электричество.»

Вечером Вадим пошёл на кухню. Счётчик тихо гудел, диск стоял неподвижно. Вадим сел на табуретку и стал ждать.

В 01:01 диск дрогнул.

Он начал вращаться медленно, потом быстрее. Цифры на табло поползли. Вадим смотрел, не моргая, как барабанчики с цифрами перещёлкивались один за другим. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Остановились.

Вадим наклонился к окошку. В тусклом свете он разобрал шесть цифр. Те же самые. 1 7 0 2 2 6.

А потом диск дёрнулся снова. Цифры побежали. И встали на новом числе.

Вадим достал телефон и сфотографировал табло. Руки так тряслись, что пришлось снимать трижды. На экране проступили цифры: 1 7 0 2 2 6. И ниже, мельче, как будто счётчик решил уточнить: 3 к в.

3-я квартира. Его квартира.

За спиной скрипнула дверь. Вадим обернулся. В тёмном коридоре стояла Тамара Павловна в ночной рубашке. Её глаза были широко открыты, но смотрела она не на Вадима. Она смотрела на счётчик.

— Тамара Павловна? — Вадим встал. — Вы...

— Он снова считает, — сказала она ровным голосом, каким говорят лунатики. — Григорий думал, что если будет записывать, сможет предупреждать. Но предупреждать некого. Он считает не смерти.

— А что?

Старушка перевела взгляд на Вадима. В её глазах не было страха — только бесконечная, привычная усталость.

— Он считает, сколько раз они приходят. За каждым. В дату, которую он назначает. Григорий тоже хотел понять. Он сидел на этой кухне каждую ночь семнадцать лет. А потом понял. И перестал бояться.

— Кто «они»?

Тамара Павловна молча повернулась и ушла в темноту коридора. Дверь её комнаты закрылась с тихим щелчком.

Вадим остался один на кухне. Счётчик замолчал. Диск не двигался.

Он просидел до рассвета, не в силах заставить себя пройти по тёмному коридору в свою комнату. Когда серый зимний свет залил кухню, он наконец встал. Ноги затекли. Спина болела.

Он бросил последний взгляд на счётчик. Табло было пустым. Все нули.

А на столе, на том самом месте, где дядю Гришу нашли мёртвым, стояла чашка чая. Горячая. Парок поднимался к потолку и таял в утреннем свете.

Вадим не помнил, чтобы включал чайник.

Он взял телефон. Открыл календарь. До семнадцатого февраля оставалось десять дней.

Счётчик за его спиной тихо щёлкнул — один раз — и замер.