Сажень, или Как я весь двор на дрова поделил, а сам в дым вышел

Дрова к нам во двор свалили перед самыми холодами. Полуторка задом въехала в ворота, шофер дернул борт — и вся эта благодать съехала на снег одной кучей. Гора. Выше меня ростом. Шофер закурил, поглядел на нее с уважением, будто сам вырастил, — и укатил.

А дрова, братцы мои, были общие. Казенные. Целая сажень на весь дом, на восемь квартир. Домком так и объявил: получите, граждане, топливо и делите промеж себя. По-хорошему. По совести.

Вот на этой самой совести все и завертелось.

Другой бы человек как поступил? Подошел, набрал охапку, какая под руку подвернулась, — и потащил к себе. И горя не знает. А я не таковский. Я, Петр Кузьмич, к общему топливу подошел по науке.

— Стоп! — говорю и руку выставляю, как милиционер на углу. — Куда хватаешь, Гусев? Этак ты себе березку сухую уволочешь, а соседу одна осина кривая достанется, сырая, которая не горит, а только шипит да плюется. Так нельзя. Надо по справедливости.

Народ, конечно, обрадовался. Народ у нас справедливость обожает — особенно когда ее кто другой налаживает, а сам стой себе да покуривай, да поглядывай, как оно выйдет.

Взял я это дело в свои руки.

Три дня возился. Три дня, братцы, на морозе, в рукавицах, с карандашиком за ухом. Полено к полену. Считал. Сортировал. Березу — к березе, ольху — к ольхе, осину сырую — отдельным штабелем, в сторонку. И вышло у меня восемь поленниц. Ровнехоньких. Как солдаты в строю.

Одна беда. Не равные они вышли по нутру-то.

Потому что береза — она и сухая, и белая, и жаром пышет, будто печку изнутри целует. А осина что? Осина — одно расстройство. Дымит, коптит, а тепла с нее — как с покойника привета.

И вот тут, признаюсь честно (я человек честный, врать не приучен), сложил я одну поленницу с умыслом. Пятую по счету. Всю из березы, из отборной, из звонкой. Себе. По совести — думаю — я же три дня горбатился, мне и лучший кусок положен. Это не корысть. Это, можно сказать, награда труженику.

А чтоб все было честь по чести — придумал жребий. Написал на бумажках номера, от одного до восьми, скатал в трубочки, кинул в шапку. Тяни, граждане, не глядя. Кому какая выпадет — та и твоя. И не обессудь.

Сам-то я, ясное дело, номер пятый наизусть затвердил. Пятую тяну — и в дамках.

Собрался двор. Старуха Кузьминична пришла, платком до бровей замотанная. Гусев пришел, руки в карманы. Даже дворницкий Шурка прибежал, сопливый, лет девяти, — ему бы только у взрослого дела вертеться.

— Ну, — говорю торжественно, — приступим. По одному. По совести.

И тут этот самый Шурка — прыг ко мне.

— Дядь Петь! Дай пошурудить! Дай я перемешаю, чтоб по-честному!

И, не спросясь, сунул свою пятерню в шапку. И давай там все крутить, болтать, взбивать, как тесто. Я и рта раскрыть не успел.

Ну, думаю. Ладно. Пятерку я на ощупь сыщу. Бумажка — она бумажка и есть.

Тянут граждане. Кузьминична вытянула — глядит, шевелит губами: «Семь». Гусев вытянул — «Пять». И, зараза, прямиком к моей березе, к белой, к звонкой. И лапу на нее кладет. По-хозяйски.

В груди у меня будто гвоздь провернули.

Остался я последним. Одна трубочка в шапке. Разворачиваю дрожащей рукой.

Два.

Осина. Та самая. Кривая, сырая, что я в сторонку откладывал, самому себе на посмешище.

Стою. Двор глядит. И — что тут скажешь? Кому пожалуешься? Сам сортировал, сам номера писал, сам орал на весь двор: «Не глядя! По совести!» Пикни теперь — и вся твоя справедливость коту под хвост, и сам ты первый жулик и выйдешь.

И я — улыбнулся. Растянул, братцы, губы до ушей, будто мне праздник.

— Что ж, — говорю. — Вот она, справедливость-то. Слепая. И меня, устроителя, не пожалела. Значит, честно все. Значит, по совести.

Двор поглядел на меня с уважением. Гусев даже руку пожал. Понимающий, говорит, человек. Идейный.

Всю зиму я той осиной и топил.

Топишь ее, топишь — а она шипит, стонет, слезится, дымом всю комнату застит, а тепла нет как нет. Сядешь у печки в тулупе — и сидишь. И глядишь в это сырое свое пламя.

А за стенкой Гусев мою березку жжет. И, слыхать, доволен. Иной раз даже напевает.

Вот и вся, братцы мои, наука. Хотел я весь двор на дрова по совести поделить — да так по совести и поделил, что сам всю зиму в дыму просидел. С непокрытой, как говорится, головой. Зато честный.

А Шурке я потом леденец купил. За честность.