Сазан с начинкой

Рыбалку я не понимаю. Совсем.

Сидеть на берегу, таращиться на поплавок и мерзнуть — по мне, это не отдых, а наказание без приговора. Но Коля мой без озера не живет, а я без Коли прожила тридцать восемь лет и притерпелась. Вот и выходит, что каждый август меня заносит под Заозерье, на озеро Тихое, где гремит — насколько вообще может греметь праздник с бидоном ухи и одной хрипатой колонкой — фестиваль рыбаков «Золотой сазан».

Зовут меня Нина Петровна. Сорок лет просидела в бухгалтерии на хлебозаводе, а бухгалтер, скажу я вам, это диагноз. Ты можешь уйти на пенсию, сдать печать и забыть пароль от 1С, но привычка сводить дебет с кредитом остается навсегда. Где-то что-то не сходится — и у меня под ребрами начинает ныть. Как зуб на погоду.

В то утро не сходилось многое.

Фестиваль устроили, как водится, на пологом берегу у старых ив. Столы из досок, транспарант, провисший посередине, будто ему тоже тяжко. Зоя из поселкового буфета торговала пирожками с рисом и яйцом — пирожки были горячие, а яйцо в них, судя по всему, помнило еще прошлый фестиваль. Председатель общества рыболовов, Семеныч, ходил важный, с рулеткой на поясе, как шериф. А главный приз — новенький лодочный мотор «Ветерок», укутанный в целлофан, — стоял на отдельном столике и блестел так, что на него молились все мужики поселка.

Правила простые: кто за ночь вытащит самого тяжелого сазана, тот и забирает мотор. Взвешивание в полдень. Судит Семеныч.

Я в этом всем участия не принимала. Я принимала солнце, термос и детектив в мягкой обложке. И еще, как выяснилось, грязевую ванну — потому что, пробираясь к Коле с бутербродами, я поскользнулась на чьей-то рассыпанной прикормке и съехала по глине прямо в камыши. Красиво. С оттяжкой. Пенсионерка, покоряющая берег методом тюленя.

Пока я отряхивалась, выуживала из декольте ряску и проклинала всех сазанов разом, мимо прошел он.

Витек.

Виктор, местный чемпион. Молодой, нахрапистый, с вечной ухмылкой человека, который уже все про вас решил. Он тащил к судейскому столу рюкзак. Большой, закрытый на молнию рюкзак. И вот тут бухгалтерская моя душа впервые дернулась, как рыба на крючке.

Потому что все остальные несли своих рыбин в садках, в ведрах, на кукане. Напоказ. Рыбак без хвастовства — это кот без усов, не бывает такого. А Витек нес улов в рюкзаке. Будто стеснялся. Или прятал.

— Чего вылупилась, теть Нин? — бросил он, не оборачиваясь. — Завидно?

Завидно мне не было. Было любопытно. А это, уж поверьте, куда опаснее.

У судейского стола собралась толпа. Семеныч торжественно расстегнул рюкзак, и оттуда — хоп — появился сазан. Красавец. Темно-золотой, пузатый, с хвостом как лопата. По рядам пошел гул.

— Одиннадцать двести! — объявил Семеныч, глядя на безмен. — Рекорд фестиваля, граждане!

Витек расплылся. Мотор уже, считай, урчал у него в лодке.

И только дед Матвей — сухонький старик, который рыбачит на Тихом с тех пор, как озеро еще было прудом, — покачал головой и сказал негромко, себе под нос:

— Не бывает.

— Чего не бывает? — вцепилась я. Я всегда вцепляюсь в тех, кто говорит «не бывает». Профессиональное.

— Сазан на одиннадцать кило — это метр с гаком, Петровна. Длинный, что твое весло. А этот? Короткий, тупорылый, как батон за восемнадцать копеек. Пузо есть, длины нет. — Матвей сплюнул шелуху от семечек. — Толстый не по росту. Так люди бывают. Рыбы — нет.

Вот оно. Первое, что не сошлось.

Я подошла ближе — якобы восхититься. И пока восхищалась, носом работала, как ищейка. От рыбы должно пахнуть рыбой: тиной, озером, холодной слизью. От этого сазана пахло. Но из-под рыбьего духа пробивалось другое. Машинное масло. Солидол. Тот самый запах, которым пропах весь Колин гараж и половина моей жизни.

И руки у Витька. Я глянула на его руки. Черные ободки под ногтями, въевшаяся в кожу чернота — не илистая, а железная, гаражная. Рыбу так не испачкаешь. А вот перебирая болты да гайки — запросто.

Третье не сошлось само, без моей помощи. Витек, единственный из всех участников, был сухой. Чистая футболка, сухие штаны, волосы причесаны. Остальные рыбаки после ночи на воде выглядели как утопленники на побывке — мокрые, облепленные, в тине по уши. А наш чемпион будто не на озере ночевал, а в гараже. С железом.

Стоп. С железом.

И тут в голове у меня щелкнуло — звонко, как арифмометр. Потому что еще вчера, у буфета, Зоя трещала на весь берег, жалуясь на Витькову жену: «Галка-то моя соседка, спать не дает! Витек ее всю ночь в гараже грохотал, железяками брякал, говорит — снасти чинил. Какие снасти в два часа ночи, ты мне скажи?»

Какие снасти. Вот именно.

Пока я складывала это все в столбик, толпа уже нашла себе виноватого. Но не того.

Виноватым назначили Эдика. Приезжий, городской, прикатил на черном джипе размером с мой огород. Снимал все на телефон, называл фестиваль «аутентичным контентом» и занял, между прочим, второе место с честным сазаном на семь кило. Народ зашептался: не иначе Эдик судью подмазал, деньгами хотел мотор купить, а Витек по справедливости обскакал. Городские, они ж все такие, им бы только нашего брата объегорить.

Ложный след. Я такие чую за версту. Слишком удобный виноватый — это как слишком круглая цифра в отчете: красиво, а значит, подрисовано.

— Семеныч, — говорю. — А давай-ка рыбку перевзвесим. Для порядка. И ножичек неси.

— Какой ножичек, Петровна, с ума сошла! — взвился Витек. — Чего портить-то?!

Вот тут он и выдал себя окончательно. Нормальный рыбак свою рекордную рыбу и выпотрошить даст, и сфотографировать в трех видах, и внукам потом сорок лет врать про то, как ее вываживал. А этот — трясется. Над рыбой, которую, казалось бы, и так уже выиграл.

Семеныч, царствие ему бюрократическое, порядок любил. Взял нож. Витек рванулся было к рюкзаку — но дед Матвей, божий одуванчик, неожиданно цепко ухватил его за рукав:

— Стой, мил человек. Пущай режут.

Семеныч вспорол сазану брюхо.

И на дощатый стол, звякнув, посыпались гайки. Болты. Шайбы. Горсть ржавого крепежа, аккуратно утрамбованного внутрь, чтоб не бренчал. Килограмма на три потянуло бы, не меньше. А разрез на брюхе — свежий, ровный — был наспех стянут рыболовной леской. Не кишками, не ничем природным. Леской. Той самой, 0,3, что у Витька на катушке.

Тишина повисла такая, что слышно было, как в бидоне остывает уха.

— Вот тебе и одиннадцать двести, — крякнул Матвей. — Три кила скобяного ряда. А сазан-то честный на восемь. Хороший сазан. Был бы второй, если б не жадность.

Витек стоял красный, как вареный рак, и открывал рот, будто сам превратился в выловленную рыбу. Ночью, значит, он в гараже набивал пойманного сазана железом из отцовского ящика — тем самым, что всю округу спать не давало. Чтоб вытянуть на рекорд. Чтоб забрать мотор. Жадность, она ведь не считает. Это у бухгалтеров профессиональное — считать. А у жуликов — наоборот.

Мотор, разумеется, присудили Эдику. Городской от неожиданности прослезился, пожал Матвею руку, а меня потом полчаса уговаривал «записать интервью для блога». Я отказалась. Не люблю камеры. В них у меня лицо как у налоговой на выездной проверке.

Витька пожалели. У нас же как: поругали, посмеялись, а потом Зоя сунула ему пирожок, Семеныч налил ухи, и к вечеру он уже сидел у костра и сам же первый травил, как «чуть всю область не обдурил». Мотор не достался, а байка — на всю жизнь. У нас этим и живут.

А я весь обратный путь отчищала с кофты озерную глину и думала: вот ведь. Сорок лет искала чужие ошибки в ведомостях, а на пенсии нашла их в сазаньем брюхе. От себя, выходит, не уедешь.

Коля, впрочем, остался недоволен.

— Из-за тебя, — ворчал он, — теперь каждую рыбу на фестивале будут вспарывать. Где романтика, Нина?

Романтика. Я посмотрела на свою загубленную кофту, на термос, на детектив, который так и не открыла, и подумала, что романтики мне и без озера хватает. Полное ведро.

С горкой.