Рецепт с двойным дном

Нина читала рецепты, как иные читают лица. За восемь лет в ночной аптеке на Чернышевского она выучила простую вещь: больной руке веришь, а вот ровный, будто по линейке, почерк на бланке — это почти всегда беда. Здоровый человек так не выводит буквы. Так выводит тот, кому очень нужно, чтобы ему поверили.

Саратов за окном стоял мокрый и желтый. Фонари плавали в измороси, троллейбусные провода роняли вниз редкие искры. Половина двенадцатого. До закрытия час с небольшим — ночная аптека работала до часу, потом Нина опускала железную штору и шла пешком через два темных двора до остановки.

Пустой зал. Гудит холодильник с инсулином. Пахнет валерьянкой и тем особенным аптечным холодом, что въедается в халат.

Она достала из-под стекла стопку отложенных за вечер рецептов и выложила один. Тот самый.

Фенобарбитал. Снотворное, строгий учет. Бланк — настоящий, с печатью двенадцатой поликлиники. Подпись врача — вроде бы его, Нина знала руку старого Кравца, он тут рядом полжизни отработал. Но почерк в графе «назначение» был чересчур каллиграфический. Слишком старательный. Будто человек срисовывал буквы, а не писал их на бегу между двумя пациентами.

И дата. Сегодняшняя. А позавчера был такой же. И в прошлую среду. И еще раньше.

Пятый.

Нина подошла к шкафу строгого учета, открыла журнал. Так и есть: один и тот же препарат, одна и та же поликлиника, одна и та же завораживающе ровная рука — но всякий раз на другую фамилию. Савельев. Громов. Тихая. Батурин. И вот сегодня — Савельев опять.

Разные люди. Один почерк.

Она села. В висках застучало — не страх еще, а догадка, которая хуже страха. Кто-то собирал фенобарбитал по частям. По одной упаковке за вечер, на разные имена, чтоб ни в одной аптеке не насторожились: много сразу не возьмешь — продавец запомнит, в журнал глянет. А по чуть-чуть, вразбивку, через ночную смену, где устало и малолюдно, — набирается доза. Большая доза. Такая, после которой человек засыпает и не просыпается, а в крови — всего лишь снотворное, прописанное, законное, будто сам.

Нина положила ладонь на телефон. И не сняла трубку.

Потому что — а что она скажет? «Почерк слишком ровный»? Кому это улика. У нее на руках пять бланков с настоящей печатью. Нужно было хоть одно имя привязать к живому лицу.

И она вспомнила лицо.

Человек приходил всегда перед самым закрытием, минут за двадцать. Тихий, в сером драповом пальто, с портфелем — такие портфели носят бухгалтеры и учителя. Вежливый до приторности: «Вам не тяжело, голубушка? Я подожду». Всегда платил без сдачи, копейка в копейку, будто заранее знал цену. Всегда забирал коробочку в портфель, а не в карман. И — Нина только теперь это сложила — всегда уходил не на остановку, а в противоположную сторону, в арку старого дома напротив. Будто жил прямо тут. Или не хотел, чтоб видели, куда идет.

За кем он собирает смертельный сон? За женой? За матерью? За тем, кто мешает?

Звонок двери.

Нина вздрогнула так, что уронила журнал. Подняла глаза.

Серое драповое пальто. Портфель. Вежливая, будто нарисованная улыбка.

— Добрый вечер, голубушка. Опять я последний, уж простите старика.

Двадцать минут до закрытия. В зале — она и он. За окном — мокрая пустота.

— Добрый, — сказала Нина и удивилась, до чего ровно вышло. — Рецептик давайте.

Он протянул бланк. Фенобарбитал. Та самая каллиграфия. Фамилия — Громова.

— Жене прописали, — вздохнул он, глядя ей прямо в глаза мягко и печально. — Не спит, бедная, сердце. Врач говорит, по одной на ночь.

Вот тут он и ошибся. Крохотно. Но Нина за восемь лет научилась ловить такое ухом, как закройщик ловит кривой шов пальцем.

— По одной на ночь, — повторила она. — А тут, в прошлую среду, вы на фамилию Тихая брали. Тоже жене?

Улыбка на его лице не дрогнула. Но рука на портфеле сжалась. Костяшки побелели.

— Вы, верно, путаете. Я тут впервые.

— Может, и путаю, — согласилась Нина легко. — Память дырявая к ночи. Вы посидите, голубчик, я с полки достану, у меня фенобарбитал в дальнем шкафу.

Она шагнула назад, в подсобку, не поворачиваясь к нему спиной — просто бочком, будто за лесенкой. И там, за стеллажом, где он не видел, сняла трубку служебного и набрала — три цифры, те самые, — а в трубку зашептала адрес и одно только слово, которое сама до конца не верила, что произносит: «отравление».

Когда она вернулась к стеклу, пустая коробочка-пустышка в руке, он стоял уже у самой стойки. Близко. Пальто распахнуто. И в прорези портфеля, который он прижимал к животу, Нина увидела краешек — не кошелек, не очечник. Жгут. Тонкий резиновый жгут и что-то в стеклянном футляре. Он пришел не только покупать.

— Долго вы, голубушка, — сказал он тихо, и голос был уже другой — без приторности, ровный, как его буквы. — Кому звонили?

— Поставщику, — соврала Нина. — Товара нет. Приходите завтра.

— Нет так нет, — он не уходил. Он смотрел на нее, и в этом взгляде она прочла все: он понял, что она поняла. — Только знаете… свидетель, который считает чужие рецепты, он ведь тоже… плохо спит потом. Давайте-ка опустим шторку. Поговорим.

Он потянулся через стойку — к рубильнику железной шторы, тому, что отрезал бы зал от улицы.

И Нина сделала единственное, что умела делать быстро: она схватила с полки то, что всегда стояло под рукой у провизора ночной смены, — пузырек с нашатырем, свернула крышку и плеснула ему в лицо.

Он взвыл, отшатнулся, схватился за глаза. Портфель упал, из него по кафелю раскатились коробочки — одна, две, пять, шесть, целая россыпь фенобарбитала, собранного по ночным аптекам всего города, и рядом звякнул стеклянный футляр со шприцем.

А за окном уже плясали синие сполохи, и в мокром желтом свете через арку, из того самого двора, куда он всегда уходил, бежали двое в форме.

Позже выяснилось — Нина узнала от участкового, который заходил греться и рассказывал за чаем: пальто это самое собирало дозу не для жены. Жена у него померла три года как — своей смертью, в больнице, где он сидел сиделкой-добровольцем, тихий, услужливый, незаменимый. И не только при ней сидел. Четыре старухи за три года, все с хорошим наследством, все уснули и не проснулись, все — «сердце, во сне, что вы хотите в их годы». А он — наследник по завещаниям, которые они, одинокие, писали на единственного, кто был добр.

Пятая старуха, из дома напротив аптеки, была еще жива. В ту ночь — осталась жива.

— Как ты догадалась-то? — спросил участковый, дуя на чай.

— Почерк, — пожала плечами Нина. — Живой человек на бланке дергается, спешит, врач — тем более. А он срисовывал. Старательно. Здоровый так пишет только тогда, когда очень хочет сойти за больного. — Она помолчала. — И еще. Он всегда брал без сдачи. Копейка в копейку. Тот, кто точно знает цену смерти, он и мелочь считать умеет.

За окном светало. Нина опустила наконец штору, выключила верхний свет и в полумраке насыпала на блюдце у черного хода горсть сухого корма — рыжему коту, который третью зиму ночевал под козырьком аптеки и был, если подумать, единственным свидетелем всех ее смен.