Расследование: Раскольников ходил по несуществующему Петербургу — и это не ошибка Достоевского

В 1866 году Фёдор Достоевский опубликовал «Преступление и наказание». С тех пор тысячи туристов пытаются пройти маршрут Раскольникова по Петербургу — от каморки до квартиры старухи-процентщицы. И все они, рано или поздно, останавливаются посреди Сенной площади с видом человека, которому только что сообщили, что Дед Мороз ненастоящий.

Дело в том, что маршрут не сходится. Не немного не сходится — принципиально. Достоевский описывает семьсот тридцать шагов от каморки Раскольникова до дома процентщицы. Исследователи с рулетками проверяли: реальное расстояние от дома на Гражданской улице (который традиционно считают прообразом жилья Раскольникова) до дома 104 по Садовой улице почти совпадает. Но повороты — не те.

Раскольников выходит из дома, делает какие-то повороты, ныряет в переулки — и у Достоевского это занимает примерно пять минут ходьбы. По тексту всё складно. По карте — нет. Часть улиц либо не ведут куда нужно, либо пересекаются под другими углами, либо вовсе не существовали в том виде, в каком их изображает роман. Петербургские краеведы грызутся по этому поводу уже лет полтора ста. Примерно. Может, и больше.

Версия первая, она же скучная: Достоевский ошибся. Он писал роман в состоянии хронического аврала — долг издателю Стелловскому, угроза потери прав на все произведения, нервный срыв. Диктовал текст стенографистке Анне Сниткиной, которая потом стала его женой — отдельная история, тоже странная. В таком режиме перепутать пару переулков? Да запросто.

Только эта версия не работает. Достоевский жил в Петербурге годами — не просто жил, ходил по тем самым кварталам пешком, знал каждую подворотню Сенной. Когда он описывает запах рыбных лавок, духоту раскалённых улиц, цвет облупившейся штукатурки — это списано с натуры с точностью человека, который там жил и дышал этим воздухом. Такой человек не перепутает направление поворота.

Версия вторая, интересная: это сделано намеренно. Раскольников в первых главах — не нормальный человек, который идёт из точки А в точку Б. Он человек в горячке. Он сам говорит, что давно уже ходит «не замечая дороги». У него буквально начинаются слуховые галлюцинации — тот знаменитый сон про забитую лошадь, который оседает в памяти навсегда. Мозг у него, мягко говоря, не в порядке.

И Достоевский — гений, что тут скажешь — передаёт это не через прямое описание симптомов, а через самую ткань текста. Маршрут сломан потому, что сломан рассказчик. Читатель идёт по городу вместе с Раскольниковым и незаметно для себя начинает теряться — так же, как теряется он. Это называется «ненадёжный нарратор». Термин придумали в двадцатом веке, но Достоевский пользовался приёмом за сто лет до того, как кто-то додумался дать ему название.

Несколько петербургских историков в разные годы буквально ходили с книгой по улицам и сверяли. Вывод везде одинаковый: часть маршрутов можно привязать к реальным локациям, часть — нельзя никак. Достоевский как будто накладывал литературный Петербург поверх реального — с небольшим, но принципиальным сдвигом. Похоже на кальку, положенную немного набок: рисунок совпадает везде, кроме одного угла.

Самый красивый пример — двор-колодец, куда Раскольников прячет украденное. По тексту — конкретный двор с конкретными приметами. Исследователи нашли три или четыре кандидата в реальном Петербурге. Ни один не совпадает идеально. Все совпадают частично. Это не ошибка и не галлюцинация — это что-то третье.

Есть мнение, что Достоевский создавал литературный двойник Петербурга намеренно. Город в романе — не документальный Петербург 1860-х, а его психологический слепок. Пространство, которое живёт по своим законам. Достаточно похожее на реальное, чтобы читатель верил; достаточно сдвинутое, чтобы там могла произойти такая история. Потому что в настоящем Петербурге, с настоящими поворотами и настоящими дворами, история Раскольникова была бы криминальной хроникой в три абзаца. А не романом на шесть частей.

Сам Достоевский в письмах ни разу — ни разу! — не упоминает точность географии как что-то важное. Зато упоминает, что хочет показать «психологический отчёт одного преступления». Психологический. Не топографический. Для него город — это декорация к внутреннему состоянию. Достаточно достоверной, чтобы зритель не отвлекался. Но не настолько, чтобы читатель начинал мерить расстояния шагомером.

Мы меряем. Достоевский, наверное, смеётся. Ещё есть более прозаичная версия о редактуре: роман выходил в журнале «Русский вестник» частями в 1866 году, и между выпусками Достоевский вносил правки. Какие-то географические детали могли сдвинуться при переработке, не будучи тщательно согласованы. Честно. Скучно. Возможно. Но я всё равно предпочитаю версию про намеренный сдвиг — она лучше.

В конечном счёте, «Преступление и наказание» читают не для того, чтобы знать, как правильно ходить по Сенной площади. Читают для того, чтобы почувствовать, каково это — принять решение, которое разламывает тебя пополам, и потом ходить с этим по городу, где каждый угол смотрит на тебя с укором. В таком городе карта всё равно бы не помогла.