Расследование: почему Веничка Ерофеев не доехал до Петушков — и не должен был

Сто двадцать пять километров. Столько от Курского вокзала до Петушков, если верить расписанию, а расписанию в этой истории верить вообще не стоит. Электричка идёт два с лишним часа; герой самой знаменитой русской поездки не доезжает. Никогда. Автор, судя по всему, и не собирался его довозить — и вот уже полвека мы делаем вид, что это недосмотр.

Нива-2.

Так называлась станция на Кольском полуострове, где 24 октября 1938 года родился Венедикт Васильевич Ерофеев. Отец — железнодорожный начальник, человек при фуражке и порядке; в 1941-м его арестовали, и домой он вернулся не скоро. Мать с детьми перебралась в Хибины, часть детства будущий классик провёл в детском доме (рассказывал об этом скупо, с усмешкой — а что ещё остаётся). Школу закончил с золотой медалью. Золотой! Запомните эту деталь, она ещё пригодится для контраста.

МГУ, филфак, 1955-й. Дальше — анекдот, но жизненный. Из университета вылетел, по общепринятой версии, из-за прогулов военной подготовки (и, кажется, не только из-за них, но кого волнуют второстепенные причины). Потом были педагогические институты — Орехово-Зуево, Владимир, Коломна — и везде повторялась одна и та же сказка: приходил блестящий, начитанный до неприличия студент, поступал, и спустя какое-то время его с облегчением отпускали на волю. Он знал наизусть половину мировой литературы. Диплома не получил ни одного.

А жить на что-то надо. Грузчик, истопник, продавец в книжном, подсобник — список профессий у него длиннее иного романа. Но главная — кабельщик-спайщик на телефонных линиях. Разъезды по Подмосковью, бытовки, вагончики, разговоры с бригадой, в которых слово «метафизика» не водилось, зато всё остальное было. Именно оттуда, на рубеже 1969–1970 годов, и выползла «Москва — Петушки». Написана, говорят, за считанные недели. Верится легко: такие вещи пишут не за полгода, а на одном выдохе, пока не отпустила лихорадка.

Сюжет прост, как билет в один конец. Веничка едет к любимой и маленькому сыну в Петушки, где, по его уверениям, «не умолкают птицы днём и ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин». По дороге пьёт. Не просто пьёт, а творит: «Ханаанский бальзам», «Слеза комсомолки» — коктейльная карта, составленная с серьёзностью лабораторного журнала. Смешно? Да. Только ржать над этим, как над пьяными байками, — значит прочитать в книге одну десятую. Остальное — Библия, Маркс, Пушкин, Блок, советские газеты; всё в одной бутылке и хорошенько взболтано.

Форма — отдельное хулиганство. Это «поэма», как у Гоголя; главы называются станциями — «Серп и Молот — Карачарово», «Чухлинка — Кусково» и дальше по ветке. Высокий слог внезапно спотыкается о мат, пророческая интонация — о закуску. В 1970-м так никто не писал, а те, кто писал похоже, сидели по своим углам и друг друга не читали. Посмотрите, как работает одна-единственная фраза: «Все говорят: Кремль, Кремль. Я от всех слышал, а сам ни разу не видел». Пять секунд — и вся страна с её священным центром превращена в слух, в байку из вагона.

Финал знают даже те, кто книгу не открывал. Веничка проезжает свои Петушки (или они проезжают его — вопрос спорный), оказывается снова в Москве, у кремлёвских стен, потом — подъезд, четверо, шило в горло. «И с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду». Вот вам и расследование: рай не достигается по расписанию, жасмин цветёт там, где тебя нет. Хитрость в том, что Ерофеев не заставляет сочувствовать из-под палки; он просто выключает свет — и читателю вдруг становится холодно.

Печатать такое было негде. «Москва — Петушки» разошлась в самиздате, в 1973 году вышла в Израиле в журнале «АМИ», потом появилась в Париже. Дома дождались только 1988-го: сокращённый вариант напечатал журнал «Трезвость и культура». Журнал о трезвости! Иногда история шутит лучше любого юмориста — и, что обидно, без предупреждения.

Остальное наследие — тонкое, как веточка. Дневниковые «Записки психопата» (студенческие, конец пятидесятых), эссе «Василий Розанов глазами эксцентрика», пьеса «Вальпургиева ночь, или Шаги командора» (1985), действие которой разворачивается в психиатрической больнице, и записные книжки, которые читаются как россыпь афоризмов, обронённых в трамвае. Мало? Для человека, который не умел и не хотел «делать карьеру», пожалуй, даже много.

Горло. Тут литературоведы любят ставить многозначительное многоточие: у героя — шило в горло, у автора — рак горла. Ерофеев перенёс трахеотомию и лишился голоса; 11 мая 1990 года его не стало, ему было пятьдесят один. Похоронили на Кунцевском кладбище. Рифма, согласен, чересчур красивая; жизнь вообще пишет хуже Ерофеева, но иногда ему подражает.

Что осталось? Практически всё, что в русской прозе после него смеётся над бездной и не отводит глаз. Хочешь юмора с трагической ржавчиной внутри — вот тебе Веничка. Хочешь монолога, в котором пьяному слышнее правда, чем трезвому, — он же. Книгу перевели на множество языков, по ней ставят спектакли, а в самих Петушках к писателю ездят как на поклонение — с бутылкой (ну или без, как повезёт). Можно спорить, великая это книга или просто очень смешная и очень горькая. Но, если честно, разница тут невелика.

Восемьдесят восемь лет со дня рождения — повод не для тоста, а для проверки. Доехали ли мы туда, куда собирались? Он-то, по крайней мере, честно признался, что не доехал.