Расследование: почему двести лет Франкенштейна приписывают не тому автору

Сегодня — 204 года как не стало человека, чьё имя постоянно путают с чудовищем, которого он не создавал. Перси Биши Шелли утонул в Тирренском море 8 июля 1822 года, и с тех пор случилось странное: половина интернета уверена, что «Франкенштейна» написал именно он. Спойлер — нет. Роман написала его жена, Мэри Шелли. Но без Перси книги, возможно, просто не было бы.

Разберёмся по порядку.

Начнём с того, каким Шелли был при жизни — и был он, мягко говоря, невыносим для викторианской Англии. Из Оксфорда его выгнали на первом курсе за памфлет «Необходимость атеизма», написанный то ли из убеждения, то ли назло профессорам; он женился в девятнадцать, потом бросил жену ради шестнадцатилетней Мэри Годвин, дочери философа-анархиста и первой феминистки Мэри Уолстонкрафт, и умудрился при этом остаться в истории не скандалистом, а одним из величайших поэтов романтизма. Такое бывает редко.

Лето 1816-го, вилла Диодати на Женевском озере, дождь льёт не переставая — компания собралась у Байрона от скуки, и Байрон предлагает игру: пусть каждый напишет историю про призраков. Шелли пишет что-то среднее и забывается. Мэри мучается бессонницей три ночи подряд — и рождает «Франкенштейна». Вот только редактировал рукопись, писал предисловие от лица автора и буквально пробивал издание именно Перси. Без него роман вполне мог остаться черновиком в ящике стола.

Обидно ли это для Мэри? Ни капли — роман целиком её, включая идею о том, что чудовище страшнее не клыками, а одиночеством. А вот для репутации Перси — обидно вдвойне: настоящие его тексты знают куда хуже.

Возьмём «Озимандию» — четырнадцать строк, которые он написал на спор с приятелем в 1817 году и которые пережили две мировые войны, крушение империй и вообще всё. «Взгляните на мои деянья, властелины, и в отчаянье замрите» — эту фразу высекли на постаменте статуи фараона, чьё лицо в песках давно стёрлось. В 2013-м финал сериала «Во все тяжкие» назвали именно «Ozymandias» — сценаристы прямым текстом сказали: это про Уолтера Уайта и про любую империю, что рушится в момент триумфа. Двести с лишним лет — а текст всё ещё бьёт под дых.

«Освобождённый Прометей» — вещь куда амбициознее и, чего уж там, куда скучнее для случайного читателя: четыре акта лирической драмы о том, как титан свергает тиранию через отказ от ненависти, а не через насилие. Маркс эту поэму любил цитировать. Ганди, по легенде, тоже. Идея о том, что революция начинается не с топора, а с отказа быть жертвой — штука, которая через два века снова звучит уместно, хоть проверяй по заголовкам новостей.

А умер он нелепо и совсем не по-геройски. Его лодка «Дон Жуан» перевернулась в шторм в Ливорнском заливе — плавать он толком не умел и учиться не собирался, считал это скучным занятием. Тело нашли через десять дней; в кармане сюртука — томик Китса, зачитанный до дыр.

Дальше — совсем странная история.

Итальянский карантинный закон требовал сжечь тело прямо на берегу — и его сожгли, на глазах у Байрона и писателя Эдварда Трелони, при свидетелях, совершенно языческим образом. Сердце в костре не сгорело — предположительно из-за старого туберкулёза, обызвествившего ткань. Трелони выхватил его из пепла голыми руками, обжёгшись; Мэри Шелли хранила этот кусок плоти, завёрнутый в шёлк со страницей «Адонаиса», до конца своей жизни — сначала в ящике стола, потом в книге. Нашли его уже после её смерти.

Так вот, к чему всё это. Через 204 года после того как человек утонул по собственной невнимательности, его политические идеи — вегетарианство, отказ от брака как формы собственности, атеизм, прямая демократия — читается не как курьёзы века, а почти как повестка дня. Он писал памфлеты в защиту ирландцев, требовал отмены рабства, публично высмеивал монархию — и делал это в стране, где за меньшее сажали.

Так что в следующий раз, когда кто-то радостно скажет «О, Шелли — это который Франкенштейна написал», можно спокойно поправить: нет, тот, кто заставил Мэри поверить, что она способна написать нечто более страшное, чем любой призрак с виллы Диодати. И, честно говоря, это куда более впечатляющее наследие, чем один удачно проданный роман про чудовище.