Расследование маршрута Москва — Петушки: почему Венечка так и не увидел Кремль

Кремль Венечка так и не нашёл.

Не то чтобы очень старался. Хотя нет: старался, и всю ночь. Человек кружил по Москве с твёрдым намерением увидеть главную достопримечательность страны, а выходил раз за разом к Курскому вокзалу. Город водил его за нос. Или он сам себя водил, тут уж как посмотреть. Сегодня 88 лет со дня рождения Венедикта Васильевича Ерофеева, автора «Москвы — Петушков», и мне кажется, пора наконец провести небольшое расследование: что это за маршрут такой, куда он ведёт и почему по нему до сих пор ездят миллионы людей, ни разу не севших в электричку.

Начнём с биографии, она сама по себе роман. Родился 24 октября 1938 года на Кольском полуострове, возле Кандалакши, в семье начальника железнодорожной станции. Поезда в его жизни, как видите, появились раньше слов. Отца арестовали, когда мальчик был совсем мал; мать осталась с детьми одна, и будущий писатель какое-то время провёл в детском доме. А потом закончил школу с золотой медалью. Да-да, с золотой.

Московский университет, филологический факультет, 1955 год. Блестящий старт, вундеркинд, надежда кафедры. И вылетел оттуда меньше чем через два года: формально за прогулы, по легенде — за глубокое нежелание маршировать на военной подготовке. Дальше пошла какая-то карусель. Орехово-Зуево, Владимир, Коломна: пединституты, в которые он поступал с лёгкостью, а покидал, не дожидаясь, пока попросят (иногда всё же дожидаясь). Диплома не случилось ни одного. Зато случились профессии — грузчик, истопник, приёмщик стеклотары, кабельщик-спайщик, который тянул телефонные линии по Подмосковью. Заметьте: человек, чей роман потом выучат наизусть, прокладывал связь между точками, которые на карте почти не соединялись.

Темнота.

Вот в такой темноте, зимой 1969–1970 годов, по преданию — в вагончике кабельщиков, и была написана поэма. Именно поэма, не роман и не повесть: Ерофеев выбрал слово, которым Гоголь назвал «Мёртвые души», и это не кокетство, а вызов. Сюжет умещается в одну строчку. Венечка едет из Москвы в Петушки, где его ждут любимая женщина с рыжей косой, младенец и «жасмин, который не отцветает ни днём, ни ночью». Сто двадцать с лишним километров. А между станциями — трактаты, коктейли с названиями вроде «Слеза комсомолки» и «Ханаанский бальзам», цитаты из Библии вперемешку с Пушкиным и газетой «Правда», диалоги с ангелами и вполне земные разговоры с попутчиками, которые, если честно, страшнее любых ангелов.

Обратите внимание, как это сделано. Глава называется не «Пятая» и не «Дорога дальше», а просто: «Серп и Молот — Карачарово», «Крутое — Воиново», «Растущево — Черноголовка». Название главы — это перегон. Читатель едет вместе с героем, станция за станцией, и каждый раз ждёт: ну вот сейчас, сейчас-то будут Петушки. Книга построена как расписание электричек, а читается как исповедь. Согласитесь, это надо уметь.

А финал. Герой приезжает — как ему кажется — в Петушки, но оказывается снова в Москве, в подъезде, и за ним гонятся четверо, и в горло ему вгоняют шило. Последняя строка короткая и страшная: «И с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду». Вот и ответ про Кремль: он стоит там, где кончается дорога, и увидеть его можно только оттуда, откуда не возвращаются. Ну или я придумываю лишнего. Ерофеев бы, пожалуй, усмехнулся и налил.

Судьба текста — отдельный анекдот. Рукописи ходили по рукам, их перепечатывали на машинке под копирку, в самиздате. В 1973 году поэма вышла в Израиле, в Союзе об этом, понятное дело, не объявляли. А в России её напечатали только в 1988-м; и где, по-вашему? В журнале «Трезвость и культура». Журнал про борьбу с пьянством публикует главную пьяную книгу столетия! Если бы это придумал писатель, редактор вычеркнул бы как слишком грубую выдумку.

Пишут о Ерофееве обычно только про «Петушки», а он успел больше. «Записки психопата», дневниковая проза юности; эссе о Розанове с редкостно длинным названием «Василий Розанов глазами эксцентрика»; пьеса «Вальпургиева ночь, или Шаги командора», написанная в 1985-м, действие которой происходит в психиатрической больнице. Ещё остались записные книжки, куда он годами сносил цитаты, словечки, чужие и свои. Читать их — как копаться в карманах пальто у человека, который знал наизусть половину мировой литературы.

Последние годы были тяжёлыми. Рак горла, операция, потеря голоса: писатель, который держал в голове всё сказанное на русском языке, больше не мог говорить. Жизнь поставила точку там же, где её поставил герой книги, — в горле. Совпадение? Пускай. Он ушёл из жизни 11 мая 1990 года в Москве, ему было пятьдесят один.

Так в чём влияние? Ерофеев показал, что русская проза может быть одновременно смешной, святой и похабной, и ни одно из трёх не мешает остальным. Из-под его шинели вышла вся неофициальная культура семидесятых и значительная часть постсоветской словесности: от ироничных рассказчиков до всех, кто научился писать о бедности без слёз, зато с хохотом. Поэму перевели на десятки языков; в Петушках стоит памятник герою; цитаты расходятся как пословицы, и никто уже не помнит, откуда именно.

Вот и выходит, что Кремль Венечка не увидел не потому, что был слеп. Просто Кремль в этой книге — то, к чему идёшь всю жизнь и не доходишь. А Петушки? Петушки, наверное, и есть то место, где жасмин не отцветает. Точный адрес спросите у тех, кто ехал туда с Курского вокзала. Только не рассчитывайте на справку.