Расследование: кто спёр сюжет — Шекспир, Гоголь или Дэн Браун

«Спёр». Слово грубое, но точное. Литература держится на воровстве куда крепче, чем на вдохновении — просто мы стесняемся это признавать.

Возьмите любую хрестоматийную историю про гения, которого посетила муза, и копните на полметра глубже — там почти всегда найдётся чужой черновик, чужая идея, а то и чужой персонаж, украденный со всеми потрохами; литературоведы называют это «интертекстуальностью», читатели попроще — воровством, а сами писатели, что характерно, чаще всего вообще не считали нужным оправдываться.

Начнём с классика жанра — с Шекспира. «Гамлет»? История датского принца существовала за столетия до Барда: её записал ещё Саксон Грамматик в XII веке, а французский компилятор Франсуа де Бельфоре пересказал сюжет за полвека до шекспировской пьесы. «Ромео и Джульетта» — вообще почти дословный пересказ поэмы Артура Брука, которую тот, в свою очередь, стянул у итальянца Банделло. Оригинальность? Ноль целых, ноль десятых. Гений? Безусловный.

В этом и парадокс.

Шекспир не придумывал сюжеты — он их присваивал и делал лучше. Ни один суд Елизаветинской эпохи не рассматривал иски об авторских правах, потому что самого понятия «авторское право» тогда попросту не существовало; воровать истории было так же нормально, как сегодня писать фанфики.

А теперь наш, отечественный случай, и куда более трогательный. Сюжет «Мёртвых душ» Гоголю подарил — буквально подарил, за чаем — Пушкин. Та же история с «Ревизором»: Александр Сергеевич рассказал байку про то, как его самого в Нижнем Новгороде приняли за важного чиновника, и Гоголь превратил анекдот в бессмертную комедию. Обвинял ли кто-то Гоголя в плагиате? Нет. Потому что подарить идею и украсть её — вещи принципиально разные, хотя грань между ними тоньше, чем кажется.

Вот тут и зарыта собака. Идея — ничья. А исполнение — уже собственность.

Но случается и наоборот — воруют не идею, а готовое произведение целиком, причём вместе с автором за спиной. В 1614 году, пока Сервантес неспешно дописывал вторую часть «Дон Кихота», некий Алонсо Фернандес де Авельянеда — имя, скорее всего, вымышленное, — выпустил собственное продолжение приключения рыцаря печального образа. Не спросив, разумеется, ни разрешения, ни мнения оригинального автора. Сервантес взбесился настолько, что вписал прямые оскорбления в адрес самозванца прямо в текст своей подлинной второй части, а Дон Кихота заставил лично встретить персонажей из поддельной книги и презрительно от них отвернуться. Литературная месть образца XVII века — и, чёрт возьми, действенная.

Ближе к нашему времени истории уже не такие изящные, а куда более судебные. В 1978 году писатель Гарольд Курландер подал в суд на Алекса Хейли, автора нашумевшего романа «Корни» — того самого, по которому потом сняли культовый сериал. Курландер доказал: десятки отрывков «Корней» почти дословно совпадают с его собственным романом «Африканец». Хейли дело проиграл, заплатил около 650 тысяч долларов отступных и туманно объяснил всё «случайной криптомнезией» — то есть якобы забыл, что читал книгу Курландера, и невольно её пересказал. Звучит правдоподобно ровно настолько, насколько правдоподобно оправдание кота, съевшего домашку.

Криптомнезия — удобное слово. Прикрывает многое.

В 2006 году девятнадцатилетнюю Кааву Вишванатан, автора романа для подростков с восхитительно длинным названием, поймали на дословных совпадениях сразу с несколькими книгами Меган Маккафферти. Издательство отозвало тираж, репутация рухнула в одночасье. А вот Дэну Брауну, наоборот, повезло: авторы книги «Святая кровь и святой Грааль» Майкл Бейджент и Ричард Ли подали на него в суд, утверждая, что «Код да Винчи» украл их историческую теорию про потомков Христа. Суд в 2006 году встал на сторону Брауна: факты и теории, в отличие от текста, копирайтом не защищаются. Идея снова оказалась вне закона — в смысле, вне юрисдикции.

Так где же проходит граница? Юристы скажут: между формой и содержанием. Между «что» и «как». Украсть можно текст — предложение, диалог, описание с точностью до запятой. А вот украсть сюжетную схему — путешествие героя, любовный треугольник, месть, воскресение из мёртвых — невозможно физически, потому что этих схем в мировой литературе, по подсчётам фольклориста Владимира Проппа, всего-то штук тридцать один. Тридцать один сюжет на тысячи лет письменности. Дальше — вариации.

Значит, воры — все. Просто одни воруют красиво.

И вот тут кроется главная неудобная правда: разница между гением и плагиатором — не в источнике, а в мастерстве переработки. Шекспир украл «Гамлета» и получил величайшую трагедию в истории театра. Кто-то другой ворует и получает судебный иск на шестизначную сумму. Литература никогда не была про то, кто первым придумал историю. Она про то, кто рассказал её так, что через четыреста лет о первоисточнике вообще никто не вспоминает — кроме дотошных литературоведов и авторов подобных статей.