Рассказ про обезьяну довёл Сталина до бешенства: приговор Зощенко без суда

Обезьяна сбежала из зоопарка, погуляла по городу — и вернулась в клетку сама. Добровольно. Потому что снаружи оказалось хуже. За этот сюжет, детский, почти безобидный, автора лишили пайка, работы и права печататься до конца жизни. Не за роман о лагерях. Не за антисоветскую прокламацию. За обезьяну.

Серьёзно.

Михаилу Михайловичу Зощенко, чьё 132-летие мы отмечаем сегодня, повезло родиться не в то время и не в том месте — в 1894 году в Петербурге, в семье небогатого художника-передвижника, — а не повезло куда сильнее: он оказался тем редким писателем, которого советская власть сначала носила на руках миллионными тиражами, а потом методично, изощрённо, без единого суда стёрла в пыль.

Начиналось всё, впрочем, бодро. Первая мировая — он ушёл добровольцем, дослужился до штабс-капитана, получил Георгия, надышался горчичным газом под Сморгонью. Сердце после этого билось неровно всю оставшуюся жизнь; дыхание перехватывало без причины. Врачи разводили руками. Позже он напишет об этом отдельную книгу — но об этом чуть позже.

После революции Зощенко перепробовал профессий больше, чем иной за три жизни: сапожник, актёр, телефонист, агент уголовного розыска, инструктор по кролиководству и куроводству (да, было и такое), пограничник. Ну и писатель, конечно — куда без этого.

В двадцатые он выстрелил так, что тираж не поспевал за спросом: рассказы вроде «Аристократки» или «Бани» читали вслух в трамваях, фразочки его героя-рассказчика — полуграмотного, косноязычного совслужащего с претензией на образованность — расходились по стране примерно как сегодня расходятся мемы. Приём назывался сказ: рассказчик врёт, путается, гордится своей мнимой культурностью — а читатель хохочет и одновременно узнаёт в этом косноязычии самого себя. Зощенко не издевался над маленьким человеком. Он им был.

Но параллельно с хохмами он писал вещи куда мрачнее. «Сентиментальные повести» — цикл про неудачников, тихих неудачников, которых революция то ли не заметила, то ли переехала. Никакого фарса, ни тени балагана. Тоска, приправленная иронией. Критики недоумевали: это тот же самый автор, что писал про баню и очередь за галошами?

Тот же самый. Просто у смешного человека, как выяснилось, внутри почти всегда сидит грустный.

К концу тридцатых Зощенко и сам взялся лечить себя — буквально. Депрессия, необъяснимые приступы тоски и страха преследовали его с юности, и он, начитавшись Павлова вперемешку с Фрейдом, решил разобрать собственную психику по кирпичику в книге «Перед восходом солнца». Получилось нечто среднее между исповедью и научным трактатом: детские травмы, фобии, попытка вычислить формулу собственного несчастья. Журнал «Звезда» начал печатать книгу в 1943-м — и остановился на полуслове. Сверху пришло указание: хватит.

А потом случилась обезьяна.

В 1946 году вышло постановление ЦК «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“», где Жданов лично назвал Зощенко «пошляком и подонком литературы», а его безобидный детский рассказ «Приключения обезьяны» объявил клеветой на советскую действительность — дескать, автор намекает, что зверю в зоопарке живётся вольготнее, чем человеку в СССР. Формулировка звучала настолько абсурдно, что в неё сложно было бы поверить, если бы последствия не оказались настолько реальными: Зощенко исключили из Союза писателей, лишили продуктовых карточек, печатать перестали полностью. Пришлось снова браться за сапожное ремесло — тем самым, с которого он когда-то начинал, только теперь это была уже не юношеская авантюра, а способ не умереть с голоду.

Умер он в 1958-м, в Ленинграде, почти забытый официальной литературой, хотя формально к тому моменту его вроде бы восстановили в Союзе писателей. Восстановили — но так и не простили. На похоронах власти выделили место не там, где полагалось бы классику; друзья добивались перезахоронения годами.

И вот парадокс: писателя, которого пытались вычеркнуть из литературы, литература без спроса включила в собственный фундамент. Без его сказовой интонации трудно представить ни Ильфа с Петровым, ни позднего Шукшина, ни уж тем более Довлатова, прямо называвшего Зощенко своим учителем. Приём, за который автора чуть не сгноили, теперь классика в программе литинститутов.

Забавно получается: расстрелять за анекдот про обезьяну не смогли — время было уже не то. Зато уморить голодом и молчанием — вполне удалось. И это, пожалуй, самый горький анекдот во всей биографии главного советского юмориста.