Радиоточка

Радиоточка висит у меня на кухне с тех пор, как я себя помню.

Черная коробка с одной ручкой громкости и круглой дырчатой мордой. Когда-то из нее говорила Москва: гимн в шесть утра, прогноз погоды, «пионерская зорька». Мать под нее чистила картошку. Я под нее делала уроки.

Проводное радио в нашем доме отключили давно. Годах в двухтысячных, что ли. Пришел монтер, обрезал где-то в подъезде общий кабель, и все смолкло. Коробка осталась висеть — снимать лень, да и привыкла я к ней, как к пятну на обоях.

Саратов. Улица Чернышевского, старая хрущевка у Волги. Пятый этаж, кухня четыре метра, окно на трамвайные пути. Мне шестьдесят один. Живу одна. Кот, Тимофей, не в счет — он больше спит, чем живет.

Начну с того утра.

Шесть часов. Я еще в постели, в той дремотной полутьме, когда сон уже сошел, а вставать неохота. И слышу — из кухни голос.

Тихий. Бубнящий. Мужской, вроде. Как диктор старой закалки — ровно, без нажима, будто читает что-то давно заученное.

Первая мысль: телевизор забыла выключить. Встала, пошлепала на кухню. Телевизор черный, холодный. Приемника у меня нет. Телефон на зарядке, экран погас.

А бубнит из радиоточки.

Я подошла, наклонилась к дырчатой морде. Слов не разобрать — будто сквозь вату, будто издалека. Покрутила ручку громкости — не меняется. Она же мертвая, эта ручка, лет двадцать как. Я постучала по коробке. Голос сбился, кашлянул помехами — и стих.

Сквозняк, решила я. Труба гудит. Соседи снизу телевизор врубили, вот и отдает через стену. Мало ли.

Налила чаю, села. Руки, правда, слегка подрагивали. С чего бы.

Назавтра — то же. Ровно в шесть. Я уже ждала, лежала и слушала, натянув одеяло до подбородка. Бубнеж. Потом — яснее, будто кто-то настраивал далекую волну и поймал.

«...местами туман, к полудню прояснение. Температура ночью...»

Прогноз. Обычный прогноз погоды, каким его читали при мне маленькой. И знаете, что не так? Так теперь не говорят. Ни на одной станции. Интонация другая, слова другие, даже пауза перед температурой — та самая, из детства, длинная, как вдох.

Я вызвала мастера из ЖЭКа. Молодой парень, скучающий, повертел коробку, потыкал тестером.

— Бабуль, тут же провод обрезан. Наглухо. Кабель в подъезде срезан еще когда. Не может она работать, физически.

— А она работает.

— Показалось вам. Медь, она такая — иногда как антенна, ловит наводку от FM. Обрывок провода — и здрасьте, шумит. Хотите — оторву совсем?

— Оторвите.

Он оторвал провод от коробки. Кусачками, под корень. Скрутил в колечко медную жилку, положил мне на стол — на, храни на память. Коробка теперь висела просто так. Пустая раковина на стене.

Все, подумала я. И почему-то стало грустно.

В шесть утра она заговорила.

Я лежала и слушала, как холодеет спина. Провода нет. Медное колечко — вон, на столе, я его в темноте пальцами нащупала. А коробка бубнит.

Я встала. Подошла. И в этот раз голос был чистый — ни ваты, ни помех.

Прогноз кончился. Пауза — тот самый длинный вдох. И потом, совсем другим тоном, теплым, домашним:

«Люсенька. Хватит валяться. Ставь чайник.»

Мать называла меня Люсенькой. Только мать. Больше — никто и никогда. И этот оборот, «хватит валяться, ставь чайник», — ее, слово в слово, каждое утро тридцать лет.

Мать умерла в девяносто четвертом.

Я стояла босиком на холодном полу, и в горле пекло. Рациональное объяснение есть, я его даже придумала — старушечья память, наводки, я сама себе все это досочинила спросонья, приняла желаемое за... Складно. Все складывается.

Кроме одного.

Провода нет. Я проверила утром при свете — оторван начисто, медь окислилась на срезе. Мертвая коробка. Дырчатая морда, крашенная черным по фанере. Внутри — пыль да дохлая муха.

Тимофей теперь спит на кухне. Раньше не заходил, а теперь — под радиоточкой, свернется и лежит, уши торчком. Будто слушает вместе со мной.

Я не стала ее снимать.

Теперь встаю без пяти шесть. Ставлю чайник — заранее, чтобы к ее словам уже закипал. Сажусь напротив.

Она говорит про погоду. Потом — вдох. Потом зовет меня Люсенькой.

И, честное слово, это лучшие шесть минут за весь мой день.