Пёс не ждёт

В Рассвет я приехала четверг. Не... стоп. Почему я тогда приехала? Тикток. Да, именно он.

Два миллиона просмотров — рыжий пёс на остановке, под видео напись «ждёт хозяина 2 года», Lizer (та самая, знаете ли, «Пачка сигарет»), и комменты — смайлы рыдающие, нет, плачущие эмодзи (как их точно называют?), «я плачу», «кто-нибудь его спасите, боже». Я — фрилансер, нужен текст к пятнице, мне редактор так и сказал: напиши, мол, если не лень. Было лень. Жутко. Но тема казалась простецкая — полтора часа в маршрутке туда-обратно от Краснодара, пара кадров, три цитаты от местных бабушек, домой. Деньги, материал, точка.

Рассвет.

Это не посёлок вообще. Двадцать домов. Магазин, табличка — «Продукты» и всё. Остановка. Всё.

Пёс сидел. Именно — сидел, не лежал, не разбредался по окрестностям. Рыжий, среднего размера, уши — одно торчком, второе повисает как тряпка, прямо как плюшевую игрушку таскали за голову слишком часто. Я подошла — не повернулся. Я присела метрах в трёх; ближе не тянуло как-то, знаете? Странное было чувство.

— Привет, — сказала я.

Ничего. Карие глаза — мутные, грязноватые такие — глядели на дорогу. Только не в ту сторону.

Вот это и зацепило. В том тиктоке все орали — ждёт автобус из Москвы, пёс верный, хатико из Краснодара, ждёт два года. Трасса на Краснодар — справа. Оттуда приходят автобусы. А пёс смотрел влево. Через дорогу — на грунтовку, та уходила мимо подсолнечного поля, дальше в лесополосу, в никуда, блин. В просёлок.

Я подумала: ну, собака — какая разница. Смотрит, где смотрит.

Валентина Степановна — шестьдесят с лишним, косынка, руки как у строителя — поливала что-то у забора.

— Юркин пёс. Ну да. Сидит.

— Давно?

— С зимы... нет, с позапрошлой. Или... — она пожала плечами. — Давно. Долго.

— А Юрий Палыч где?

— Уехал. На заработки.

Сказала — ровно, слишком ровно, как учебник пересказывает кто-то. Без интонаций, понимаете?

— Его не пробовали звать?

— Номер не работает. Симку поменял, может быть.

— Его паспорт в базе недействительный. Вы знали?

Она перестала поливать.

— Слушай, — сказала Валентина Степановна, и взглянула. Не зло, нет. Устало. Как смотрят на ребёнка, что лезет к раскалённой плите. — Ты из этих? Что в интернет пишут?

— Журналист.

— Ну и напиши, что собака ждёт. Точка. Конец.

Она ушла в дом. Шланг остался лежать, вода лилась в борозду между кустами томатов, растекалась по сухой земле — и это было, знаете, грустно смотреть. Впитывалась вода, темнела земля, лужица исчезала.

В магазине — Серёга. Парень лет двадцати пяти, в наушниках. Из левого наушника тихо сочился… Lizer. «Пачка сигарет». От совпадения — не по себе мне стало. Прямо как внутри того видео оказалась, а не просто рядом.

— Юрия Палыча знаете?

Серёга вынул наушник.

— Дядю Юру? Ну.

— Он уехал правда?

Он наклонился через прилавок; голос стал тихим.

— Слушай. Дядя Юра — мужик был нормальный. Не пил. Собаку любил, как сына. Дом нормальный, участок с помидорами, на рынок в Краснодар возил каждую субботу, — он вытер лоб. — Жил нормально. А потом — раз — и ночью уехал. Никому не сказал. Дом, собаку бросил. Даже свет на веранде оставил горящим, я лампочку менял в апреле — старая перегорела, он всё ещё светит там, можете представить?

Пауза. Он поскрёб подбородок.

— Или не уехал.

Вставил наушник и потом вынул его обратно. Или я это вообразила? Не помню.

Я должна была на пятичасовом уехать. Не уехала. Зачем? Понимаю же — хотела видео, текст, лайки. Чтобы глянули люди и посочувствовали. Какая же я была дура.

Солнце уходило за лесополосу, тени от подсолнухов вытягивались через дорогу — чёрные, непропорциональные, как пальцы кого-то, кто из-под земли тянется наружу. Жара спадала. Пёс сидел. Я на лавке, телефон листала. Связь паршивая, интернет грузил по полминуты картинку одну. Но мне было плевать. Ждала.

19:10. Тишина полная.

Цикады заткнулись. Даже ветер исчез.

19:20. Улица — пусто. Совершенно. Никого. Окна закрыты. Ставни. В жару тридцать пять градусов — ставни! У Валентины Степановны свет потух. Магазин закрыт, хотя табличка до 21:00. Посёлок выглядел, будто умер десять минут назад и ещё не сообразил.

19:25.

Пёс встал.

Впервые — встал. Шерсть на загривке дыбом. Хвост между ногами, прижат к животу. Губа задралась чуть, жёлтый клык виден, но не рычит. Не рычал. И вообще — молчит.

Он не ждал никого.

Он боялся.

19:28. Тишина стала физической — как вата в ушах, как вода, которая давит. Звуки пропали совсем. И я смотрю туда, куда пёс смотрит. На грунтовку. На поле.

Там кто-то идёт.

Далеко — триста метров, может быть. Силуэт человеческий. Идёт медленно, ровно, и от этой ровности — хотелось спрятаться. Люди так не ходят. Люди путаются, спотыкаются, размахивают. Этот — маятник. Левая нога, правая нога, левая, правая — одинаково. Метроном. Как механизм какой-то.

19:30. Ровно.

Пёс завыл.

Никогда не слышала, чтобы собака так звучала. Не тоска — не мягкий, книжный вой. Сирена. Предупреждение. Короткий хриплый лай, обрыв, снова лай — ритмичный, как пожарная сигнализация.

Силуэт остановился.

И повернулся ко мне.

Триста метров. Я не должна была видеть — сумерки, пыль, далеко. Видела. Чётко. Как бы кто-то лицо вырезал и поднёс к самым глазам. Юрия Палыча — загорелый мужик, усы, и вот это вот…

Улыбка. Широкая. От уха до уха — нет, шире, чем возможно. Рот не может так растягиваться — факт. И глаза совершенно пустые, мёртвые, как у манекена в витрине ночью, когда кажется, что он голову повернул. Только этот — повернул по-настоящему. На мне сфокусировался. Вот это чувство, когда понимаешь, что ты видишь, и это видит тебя — мерзкий холодок под рёбрами, в груди что-то дёрнулось, рыба на крючке.

Пёс дёрнулся, схватил мою штанину зубами и потащил. Я упала с лавки, ободрала колено, но побежала. Ноги решили без меня. В сторону трассы. Прочь.

Пёс рядом до трассы. Потом остановился, развернулся, пошёл обратно. На остановку. На пост. Охранять.

Попутка — дальнобойщик, кабина пахла потом и кофе остывшим.

— Из Рассвета?

— Да.

— После семи?

Кивнула.

— Дура, — сказал он. Без злости. Как диагноз. — Они там все по домам после семи. Сидят и не показываются. А ты — на остановке, как сумасшедшая.

— Вы… знаете? Про это?

— Все знают. В Рассвет не заезжаем после заката. Там ходит. По грунтовке. Каждый вечер. Уже как…

Он не договорил. Включил радио. Шансон. Переключил. Попса какая-то. Переключил снова. Lizer. «Пачка сигарет».

Выключил совсем.

Мы ехали молча.

Статью я не написала. Редактору — не нашла. Нет истории.

Тикток набрал четыре миллиона просмотров. Комменты — плачут, конечно. «Верный пёс». «Хатико из Краснодара». «Заберите кто-нибудь».

Забрать.

Его.

Отуда.

Я просыпаюсь иногда в три ночи и думаю: а если кто-то приедет и правда заберёт? Если в Рассвете никто не останется, кто воет в семь тридцать? Кто охраняет? Что тогда?

То есть, я не спрашиваю, конечно, что он охраняет. Я спрашиваю: что будет, если он не сможет охранять?

И вот ещё. Кто вообще сказал, что Юрий Палыч уехал? Может быть, он каждый вечер возвращается. Два года уже. В семь тридцать. С этой улыбкой.

А пёс — единственный, кто не пускает его дальше остановки.