Пушкин умер 189 лет назад — а мы до сих пор живём по его сценариям

Десятого февраля 1837 года Александр Сергеевич Пушкин скончался от раны, полученной на дуэли. Прошло 189 лет. За это время мы изобрели интернет, слетали в космос, научились пересаживать сердца — но так и не смогли вырасти из сюжетов, которые он написал пером при свечах. Звучит как комплимент? Возможно. Но скорее это диагноз.

Онегин скучает в своём поместье, листая ленту Instagram. Германн из «Пиковой дамы» ставит всё на крипту. Маша Миронова из «Капитанской дочки» пишет петицию на Change.org. Вам не кажется, что Пушкин знал о нас больше, чем мы сами?

Давайте начистоту: большинство людей помнят Пушкина как бронзовый бюст в школьном коридоре и строчку «Мой дядя самых честных правил». Его превратили в икону, засушили между страницами хрестоматии и поставили на полку. Но если вы перечитаете «Евгения Онегина» сейчас — не как школьник, а как взрослый человек с ипотекой и разбитым сердцем — вы обнаружите там такую точность попадания в нерв, что станет не по себе.

Онегин — это первый в русской литературе портрет человека, у которого есть всё и нет ничего. Богат, образован, свободен — и смертельно скучает. Он листает жизнь, как мы листаем ленту новостей: всё видел, ничего не почувствовал. Татьяна пишет ему письмо — искреннее, отчаянное, на разрыв — а он читает его с выражением лица человека, который открыл очередное уведомление. Знакомо? Ещё бы. Пушкин описал эмоциональное выгорание за двести лет до того, как психологи придумали для него термин.

А теперь «Пиковая дама». История Германна — это не просто готическая байка про призрак старухи. Это рентгеновский снимок одержимости. Германн — инженер, рационалист, человек системы. Он верит, что можно взломать реальность, найти секретную комбинацию, чит-код к успеху. Три карты — тройка, семёрка, туз — это его алгоритм победы. И он ставит на этот алгоритм всё: честь, рассудок, чужую жизнь. Вам это ничего не напоминает? Стартап-культура, биохакинг, лайфхаки «как заработать миллион за месяц» — Германн был первым из этой породы. И Пушкин показал, чем это заканчивается: палатой номер семнадцать.

«Капитанская дочка» — вещь вообще поразительная. Её часто подают как историческую повесть для подростков: Пугачёв, крепость, любовь. Но на самом деле это текст о том, как человек выбирает между верностью системе и верностью самому себе. Гринёв мог бы перейти на сторону Пугачёва — и, кстати, многие так делали. Мог бы предать, промолчать, приспособиться. Но он выбрал оставаться собой, даже когда это грозило виселицей. Пушкин написал эту повесть за год до смерти, и невозможно не думать о том, что он знал цену такому выбору. Он сам вышел на дуэль, защищая честь, — и это стоило ему жизни.

Вот что поражает: Пушкин прожил всего 37 лет. Тридцать семь. В этом возрасте сегодня люди только берут третий кредит на квартиру и задумываются о смене карьеры. А он за это время создал современный русский литературный язык — не метафорически, а буквально. До Пушкина русская проза звучала как чиновничий рапорт, а поэзия — как перевод с французского. Он взял живую речь и превратил её в искусство. Каждый раз, когда вы говорите «у разбитого корыта» или «а счастье было так возможно», вы цитируете Пушкина — даже если не знаете об этом.

Но вот что действительно провокационно: а не пора ли нам перестать относиться к Пушкину как к священной корове? Не в том смысле, что его нужно сбросить с пьедестала — бог с ним, с пьедесталом. А в том смысле, что его нужно наконец читать. По-настоящему. Не «проходить» в школе, а именно читать — с карандашом, с удивлением, с несогласием. Пушкин заслуживает спора, а не благоговения. Он сам был скандалистом, задирой, человеком, который не умел промолчать. Хуже всего, что можно сделать с таким автором, — это превратить его в мраморный памятник.

Есть ещё один неудобный вопрос: почему за 189 лет мы не произвели никого, кто мог бы с ним поспорить на равных? Толстой — гений, но он тяжеловес, его романы весят по три килограмма. Достоевский — гений, но он настолько мрачен, что после него хочется позвонить на горячую линию. Чехов — гений, но он принципиально не про масштаб. А Пушкин — он про всё сразу: лёгкость и глубина, ирония и нежность, философия и анекдот. Он единственный русский автор, которого можно читать, когда тебе хорошо, — и это, если задуматься, самый редкий дар.

Пушкин научил русскую литературу главному: быть честной без жестокости и красивой без фальши. Его Татьяна — не идеал и не жертва, а живой человек с достоинством. Его Пугачёв — не злодей и не герой, а сила природы, которая сама не знает, что с собой делать. Его Германн — не безумец, а каждый из нас в момент, когда мы решаем, что нашли систему, которая обыграет жизнь.

Прошло 189 лет. Мы живём в мире, который Пушкин не мог вообразить: искусственный интеллект пишет стихи, люди общаются с экранами чаще, чем друг с другом, а дуэли переместились в комментарии к постам. Но когда вечером вы открываете «Евгения Онегина» и читаете «Я к вам пишу — чего же боле?» — вы чувствуете ровно то же, что чувствовали читатели в 1833 году. Потому что Пушкин писал не про своё время. Он писал про нас. И это, если честно, немного пугает. Потому что это значит, что за 189 лет мы, по большому счёту, не изменились. А он знал это заранее.