Примерочная, или Как я перед всем пунктом выдачи в цветочек заголился

Вот говорят: пункт выдачи — это, гражданин, удобство и полное тебе уважение. Заказал штаны, не выходя из дому, пришел в свой час, померил в кабиночке за занавесочкой — и ступай красавцем. Врут, братцы мои. Я через одну эту кабиночку перед целым пунктом заголился, честь свою при народе ронял и в чужих, между прочим, лосинах домой чуть не уехал. А началось все с юбилея да с внучкиного телефона.

Семьдесят мне стукало. Дата.

А раз дата — стало быть, брюки. Старые-то, выходные, я еще при заводе носил, и они на мне сидели уже, прямо скажем, с намеком: тут пузырем, там жалобно. Внучка, Оксана, поглядела и говорит: «Дед, ты в них не на юбилей, ты в них на пенсию по инвалидности». Существо она доброе, но быстрое. Влетает в квартиру, как сквозняк, — и, покуда я соображаю, зачем пришла, у меня уже все заказано, оплачено и едет.

Потыкала она в телефон. «Все. Брюки классические, пятьдесят четвертый, тысяча восемьсот девяносто. Придут в пункт, заберешь сам, тебе полезно ходить». Полезно. Это слово, братцы, у молодых заместо совести.

Пришла эсэмэска: заказ в пункте, ячейка А-четырнадцать, срок хранения — пять суток. Пять. Как будто я, старый, сбегу.

Пункт этот у нас на первом этаже, где прежде была молочная. Теперь — стеллажи до потолка, лампы дневные и барышня за стойкой. Кристина. На бейджике так и написано, я не выдумываю. Молоденькая, ноготочки длинные, глядит сквозь тебя, будто ты не человек, а штрих-код.

— Телефончик назовите. Последние четыре.

Назвал. Она в экран — тык. Ушла куда-то за стеллажи, шуршит. Выносит пакет — желтый, пухлый, заклеенный на совесть.

— Примерить можно? — спрашиваю, а сам уж робею.
— Кабинка свободна. Проверьте, все ли подошло, — и рукой в угол.

А в углу — занавесочка. На колечках. За ней — метр на метр, зеркало да крючок. Ну, думаю, культура. Полез.

Разделся я до исподнего. А исподнее у меня, надо сказать, семейные, синие, в мелкий такой цветочек — жена, покойница, восемь пар взяла по случаю, я их до сих пор донашиваю, вещь-то добротная. Вынимаю из пакета штаны. Темные, тянутся. Тянутся хорошо — я даже порадовался: удобные, значит, не то что раньше.

Стоп.

Влез я одной ногой. Влез второй. А дальше они на коленях — стоп, и ни туда ни сюда. Узкие. Прямо в облипочку. Я тяну, они трещать не трещат, а держат, как капкан. Пыхчу. Взопрел. Согнулся в этой конуре пополам, уперся плечом в зеркало — а нога в резинке этой застряла намертво, и я, извиняюсь, скачу на одной, будто журавль на болоте.

И тут — не знаю, локтем ли, спиной, — задел я занавесочку.

А она, братцы, на колечках. И колечки эти — вжик! — все разом по палке и поехали. Занавеска — долой. И стою я, семидесятилетний, посреди пункта выдачи, в цветочек, в чужих штанах по колено, красный, как вареный рак, и на одной ноге.

Тишина. Мамаша с коляской рот открыла. Парень с самокатом застыл. А сзади еще девица какая-то — та не застыла, та телефон вскинула и — щелк. Снимает. Молодежь, она конфуз чужой прежде себя самой спасает.

— Дедушка! — Кристина через всю стойку. — Вы чей заказ взяли?!

Оказалось — не тот. То есть тот. Пакет-то мой, ячейка А-четырнадцать, все по совести. Да только внучка, оказывается, одной посылкой и себе заказала — лосины спортивные, черные, для этой их гимнастики. А я, старый дурак, руку в пакет сунул и первое ухватил. В Оксанины лосины и полез. Сорок второй размер. На меня. На семидесятилетнего.

Брюки-то мои, законные, пятьдесят четвертые, тут же в пакете лежали. Свернутые. И, между прочим, сели после — как влитые. Ни пузырем, ни жалобно.

Выпутали меня. Кто-то занавеску назад повесил, парень с самокатом даже колечки поправил — уважительный оказался малый. Пошел я домой при штанах, при чести, вроде и обошлось.

Обошлось. Держи карман.

Вечером — телефон дзинь. Домовой чат. А там видео: «Дед в ПВЗ жжет 🔥». И я, значит, на одной ноге, в цветочек, скачу. Двести с чем-то лайков. И сосед с восьмого пишет: «Красавец, Петрович, задал жару!»

Я уж собрался обидеться. Совсем было собрался.

А наутро вышел за хлебом — и весь дом со мной здоровается. Бабки на лавочке кивают. Управдом руку жмет. Мальчонка с пятого: «Дедушка, а вы тот самый?»

Тот самый, говорю. Он самый и есть.

И, признаться вам, братцы, — приятно. Тридцать лет в этом доме прожил, никто не глядел. А тут через одни чужие лосины — фигура. Личность. Пятьдесят четвертого размера.