Приговорён к смерти после Нобелевской премии: правдивая история Воле Шойинки

13 июля Воле Шойинке исполнилось бы 92 года. Слово «исполнилось бы» тут неуместно — он жив, ему правда 92, и он до сих пор язвит в интервью острее, чем половина двадцатилетних в твиттере. Но начнём не с этого. Начнём с того, что нигерийское правительство однажды приговорило нобелевского лауреата к смертной казни. Заочно. Просто взяли и приговорили.

1997 год. Военная хунта Сани Абачи объявляет Шойинку государственным изменником и выносит смертный приговор — за критику режима, за поддержку оппозиции, за то, что он вообще посмел открыть рот. К тому моменту у драматурга уже одиннадцать лет как лежит Нобелевская премия по литературе. Первая и пока единственная для чернокожего африканца. Абача умрёт в 1998-м — по официальной версии, от сердечного приступа во время, скажем так, приватного досуга. Приговор снимут. Шойинка вернётся домой.

Вот такая биография. Не музейный экспонат, не хрестоматийный классик под стеклом — живой, колючий, местами невыносимый человек.

Родился он в 1934-м в городе Абеокута, на юго-западе Нигерии, в семье йоруба: отец — директор школы, мать — активистка и торговка, которую в округе так и звали, «Дикая христианка». Учился в Лидсе, работал в британских театрах, вернулся в Нигерию прямо перед самой независимостью — и написал пьесу к этому празднику. «Пляска лесов» (A Dance of the Forests), 1960 год. И знаете что? Никакого патриотического фанфара. Вместо гимна независимости — пьеса о том, что духи предков смотрят на новое поколение и не особо впечатлены увиденным. Власти ждали оды. Получили пощёчину.

Дальше — «Интерпретаторы» (The Interpreters), 1965-й, его первый роман. Шестеро молодых нигерийских интеллектуалов, вернувшихся из Европы и Америки с дипломами и амбициями, медленно тонут в коррупции, лицемерии и бюрократическом болоте только что родившегося государства. Язык там настолько плотный, что критики до сих пор спорят: его читают или разгадывают, как ребус. Шойинка вообще не из тех, кто пишет просто. Хотите лёгкого чтения перед сном — это не к нему.

1967 год, начинается гражданская война в Нигерии — та самая, биафрская. Шойинка едет на юго-восток страны, пытается договориться о прекращении огня между сторонами. Совершенно частная инициатива, никто его не просил. Итог — почти два года тюрьмы, большую часть в одиночной камере. Бумаги ему не давали. Он писал стихи на полях газет, на туалетной бумаге, между строк редких книг, которые ему приносили. Потом это всё превратилось в книгу «Человек умер» (The Man Died) — не художественная проза, а прямой, разъярённый дневник заключённого, который до сих пор читают студенты по всему миру, изучая, как звучит текст, написанный на грани.

А теперь — главная вещь, «Смерть и конюший короля» (Death and the King's Horseman), 1975 год. В основе — реальный случай 1946 года в городе Ойо. По традиции йоруба, конюший умершего короля обязан совершить ритуальное самоубийство, чтобы сопровождать правителя в загробный мир. Британский колониальный офицер, вежливо ужаснувшись происходящему, вмешивается и не даёт ему это сделать. Спасает жизнь, как ему кажется.

Катастрофа.

Потому что по логике йоруба это вовсе не спасение, а разрушение всего космического порядка: конюший, не выполнивший долг, опозорен навсегда, его сын в ужасе от отцовского бесчестья кончает с собой вместо него, а колониальный чиновник так до конца и не понимает, что натворил. Шойинка бесится, когда пьесу называют «конфликтом культур» — удобное клише для журналистов, которым лень копать глубже. Он настаивал: это не Запад против Африки, это трагедия метафизического масштаба, где европеец — просто катализатор события, а вовсе не главный герой.

Отдельная тема — Огун, йорубский бог железа, войны и созидания одновременно, у Шойинки почти alter ego. Он писал о нём эссе, переводил йорубский эпос, сравнивал Огуна с Дионисом и Прометеем разом — и в этом смысле его театр никакая не «африканская экзотика для европейского зрителя», а полноценная параллельная традиция трагедии, ничуть не беднее греческой. Кстати, он и «Вакханок» Еврипида переписывал — под названием The Bacchae of Euripides: A Communion Rite, добавив в хор африканских рабов. Неожиданно? Ещё бы.

1986 год — Нобелевская премия. Шведская академия отметила его как автора, который «в широкой культурной перспективе и поэтическими обертонами формирует драму существования». Красиво сказано, но суть простая: человек создал совершенно новый театральный язык на стыке йорубского ритуала, греческой трагедии и английской драматургии. После премии Шойинка не ушёл почивать на лаврах. Он критиковал буквально всех — военные хунты, коррумпированных гражданских президентов, религиозных фанатиков, да и Запад тоже, когда было за что.

В 2016-м, уже глубоким стариком, он публично разорвал свою грин-карту после избрания Дональда Трампа — обещал сделать это заранее, если так случится, и слово сдержал. Мелочь, казалось бы. Но именно из таких мелочей и складывается образ человека, который всю жизнь отказывался просто заткнуться и наблюдать со стороны.

Так что нет, 92 года — не повод для мемориальной таблички и вежливого некролога заранее. Шойинка — живое доказательство того, что литература иногда бывает опаснее оружия: за неё сажают, приговаривают к смерти, изгоняют — и всё равно проигрывают ей. Потому что тексты остаются. А хунты — нет.