Приговор за разврат: как стихи Бодлера предсказали нашу одержимость собой

31 августа 1867 года в Париже умер человек, которого его же современники называли то гением, то извращенцем — иногда в одном предложении. Шарль Бодлер прожил всего 46 лет, из которых последний год провёл, не в силах говорить: паралич отнял речь, оставив только глаза — и в них, говорят, до последнего читалась ирония.

159 лет. Дата не круглая, не повод для фейерверков. Но вот в чём штука: за эти полтора века мир не то что не забыл Бодлера — он, кажется, окончательно стал таким, каким этот парижский денди его и описывал.

Начнём с суда. Да, буквально — с судебного заседания.

В 1857 году вышел сборник «Цветы зла» (Les Fleurs du mal), и уже через месяц Бодлера и его издателя притащили в суд по обвинению в оскорблении общественной морали. Шесть стихотворений признали непристойными и запретили — тут же, приговором, с полным набором формальностей: штраф 300 франков поэту, 200 — издателю. Запрет действовал почти сто лет. Отменили его только в 1949-м, когда самого автора давно съела парижская земля, а французская литература уже успела произвести Рембо, Верлена и весь символизм, выросший, по сути, из тех самых запрещённых страниц.

Абсурд, если вдуматься. Судили за разврат книгу, без которой невозможно объяснить примерно всю европейскую поэзию следующих семидесяти лет.

Тут стоит сделать паузу и сказать пару слов о том, что вообще натворил этот человек — помимо скандала. Бодлер придумал слово. Не в смысле неологизм, а в смысле — вытащил старое понятие и наполнил его новым содержанием, так что теперь без него никуда. Фланёр. Праздный наблюдатель, который бродит по городу, ничего не делая — только смотрит, впитывает, коллекционирует чужие лица и витрины. Звучит знакомо? Ну разумеется. Это же вы, скроллящий ленту в метро. Только вместо бульваров — экран.

Вальтер Беньямин, немецкий философ, спустя семьдесят лет после смерти Бодлера напишет целое исследование о том, как поэт первым уловил новый тип человека — порождённый большим городом, толпой, витринами, рекламой. Модерность как состояние постоянного, слегка тревожного разглядывания. Знал бы Беньямин про Instagram — цитировал бы Бодлера ещё чаще.

А ещё — сплин. Это слово тоже его, вернее, он его так упаковал, что оно стало формулой целой эпохи, а потом и нашей тоже. Не грусть, не тоска в чистом виде — а вязкая, беспричинная скука вперемешку с отвращением к самому себе, накрывающая среди изобилия и комфорта. Знакомо? В 1869-м вышла посмертная книга «Le Spleen de Paris» («Парижский сплин»), сборник стихотворений в прозе — жанр, которого до Бодлера толком не существовало. Он взял стихи, снял с них рифму и размер, оставил только нерв. Получилось что-то среднее между дневником и исповедью, написанное человеком, который явно не рассчитывал понравиться.

Личная жизнь у него, к слову, была так себе — если вежливо. Отчим, генерал Опик, презирал пасынка-поэта. Семья, устав от долгов, добилась через суд ограничения его дееспособности — Бодлер, взрослый мужчина, всю жизнь получал деньги через опекуна, как ребёнок на карманные расходы. Сифилис. Опиум и лауданум — тогда это была не наркомания в нынешнем понимании, а почти медицина, но результат один. К 45 годам — паралич, потеря речи, афазия. Мать держала его на руках в последние месяцы; он, судя по воспоминаниям, узнавал музыку, но не мог произнести ни слова в ответ.

Мрачно. Ладно, идём дальше.

При этом именно Бодлер сделал для французской культуры то, что сама культура ему при жизни не простила — перевёл на французский Эдгара По. Причём перевёл так, что для Европы По стал французским по духу писателем раньше, чем американским. Без Бодлера-переводчика вся линия от По к символистам и дальше к декадансу выглядела бы совсем иначе, если бы вообще существовала.

Теперь — к сути. Почему это всё имеет значение сегодня, а не только для филологов на кафедре.

Потому что вся современная культура self-presentation — блог, сторис, тщательно выстроенный образ себя для чужих глаз — выросла именно из бодлеровского дендизма. Денди у Бодлера — не про моду в узком смысле. Это человек, который превращает собственную жизнь в произведение искусства, сознательно строит имидж, держит дистанцию, культивирует загадочность. Личный бренд, если по-простому. Просто у Бодлера на это ушёл фрак и трость, а не фильтры и подписи под фото.

И сплином мы тоже болеем массово — просто называем это по-другому: выгорание, апатия, тревожность на фоне благополучия. Смешно, но диагноз почти тот же, что и в 1857-м. Разница в терминологии, не в сути.

Так что 159 лет спустя после смерти получается странная штука: суд, который когда-то пытался стереть Бодлера, проиграл вчистую. А сам поэт, изгнанный, обвинённый, разорённый и в итоге замолчавший навсегда от паралича, — выиграл. Просто не дожил до этого примерно на полтора века.