Приговор длиною в жизнь: за что правнук салемского судьи казнил себя все 60 лет

Стыд.

Он преследовал этого человека всю жизнь — не абстрактный, книжный, а вполне конкретный, семейный, с именем и фамилией прадеда. С днём рождения, Натаниэль Готорн, — 222 года. Не круглая дата, но и не повод молчать: этот угрюмый затворник из Салема придумал американскую литературу такой, какой мы её знаем — с грехом, стыдом и вечным чувством вины, которое невозможно отмыть.

Начнём с фамилии. Собственно, с буквы «w». Прадед писателя, Джон Хаторн (Hathorne), был судьёй на Салемском процессе над ведьмами. Не просто судьёй — одним из самых рьяных. Отправлял на виселицу женщин по доносам истеричных девчонок, и делал это, судя по документам, с явным удовольствием. Единственный из всех салемских судей, кто ни разу — ни разу! — не раскаялся публично. Остальные потом посыпали голову пеплом, писали покаянные письма. Джон Хаторн — нет. Умер уверенный в своей правоте.

Натаниэль узнал об этом рано. И стыдился так сильно, что в юности добавил в фамилию лишнюю букву — просто чтобы её не путали с прадедовской. Hathorne превратился в Hawthorne. Мелочь? Как сказать. Человек, который переписывает собственное имя, чтобы откреститься от предка-палача, — это уже готовый сюжет для романа. Собственно, он его и написал. Только героиню назвал Эстер Принн.

«Алая буква» вышла в 1850 году и произвела эффект разорвавшейся бомбы — при том, что там почти ничего не происходит. Женщина изменила мужу. Родила ребёнка. Её заставили носить вышитую алую букву «А» на груди — adulteress, прелюбодейка — до конца дней. И всё. Никаких погонь, дуэлей, кораблекрушений. Просто триста страниц о том, как общество методично, с наслаждением уничтожает человека морально, пока тот физически ещё жив.

Критики того времени были в шоке. Не от сюжета — от того, что автор не осудил героиню. Не покарал её как следует, по канону. Готорн вообще отказался кого-либо судить в лоб; вместо этого он показал: настоящий грешник в этой истории — не женщина с буквой на груди, а святоша-священник, доведший дело до трагедии молчанием и трусостью. Пуритане такое не прощали. Впрочем, Готорн писал не для пуритан. Он писал против них — и попутно сводил счёты с прадедом.

Тут вообще стоит остановиться на минуту. Потому что многие думают: ну, классик, скукота, программа по литературе. А на деле перед нами человек, который двадцать лет просидел практически затворником в родительском доме, выходя только по вечерам, — и это не легенда, а факт биографии, зафиксированный им самим в письмах. Друзей у молодого Готорна почти не было. Компания — книги, тишина и, видимо, собственные демоны.

Потом всё изменилось. Он женился на Софии Пибоди — художнице, кстати, из семьи убеждённых трансценденталистов, — и на время перебрался в утопическую коммуну Брук-Фарм. Идея коммуны быстро опротивела: он честно признавался, что мотыжить грядки и одновременно философствовать о всеобщем братстве получается плохо. Слишком много навоза, слишком мало метафизики. Коммуну он бросил, но материал для «Романа о Блайтдейле» оттуда всё же вынес.

А дальше случилось знакомство, о котором нужно сказать отдельно. Герман Мелвилл. Да, тот самый, с китом. Молодой, восторженный писатель посвятил ему «Моби Дика» — целиком, с восторженным предисловием. Их переписка — отдельный литературный памятник: два американских гения, застрявшие в глуши Массачусетса, обсуждают зло, Бога и китов при свечах. Позже отношения охладели: Мелвилл слишком уж навязчиво искал в замкнутом Готорне родственную душу, а тот, как обычно, отстранился. Характер, что поделать.

«Дом о семи фронтонах» (1851) — снова про проклятие рода, снова про грех предков, аукающийся потомкам через поколения. Совпадение? Разумеется нет. Человек писал одну и ту же книгу всю жизнь, просто разными словами: расплата всегда приходит, вопрос лишь — когда и к кому. При этом сам Готорн вовсе не был угрюмым нытиком без чувства юмора. Друг детства и потом всю жизнь — Франклин Пирс, тот самый, что стал президентом США. Готорн написал ему предвыборную биографию (не лучшая страница репутации, чего уж там, чистой воды пиар), а Пирс в благодарность назначил его консулом в Ливерпуле. Неплохой бартер для писателя, который до того едва сводил концы с концами на гонорары.

Умер Готорн в 1864-м, во время путешествия с тем же Пирсом — уснул в гостинице в Нью-Гэмпшире и не проснулся. Спокойно, во сне, без мучений — редкая по тем временам милость. Пирс потом рассказывал, что за весь вечер накануне друг не сказал почти ни слова. Может, просто устал. А может — предчувствовал.

Что осталось после него? Помимо алой буквы, ставшей нарицательным символом задолго до появления слова «мем», — целая традиция американской психологической прозы. Генри Джеймс учился именно у него разбирать человеческую совесть по кирпичикам. Фолкнер унаследовал одержимость проклятым прошлым южных семей — точь-в-точь как у Готорна с домом о семи фронтонах. Даже сегодняшние авторы, пишущие про травму поколений, по сути пересказывают Готорна другим языком, просто не всегда об этом знают.

Ирония в том, что человек, стыдившийся прадеда-палача, в итоге стал куда более влиятельной фигурой американской истории, чем сам судья. Джона Хаторна помнят как позор Салема. Натаниэля Готорна — как совесть американской литературы.

Такой вот приговор. Только вынесенный уже не судом, а временем — и, как выясняется, куда более справедливый.